— И слышать не желаю, чтобы вы остановились где-то еще. Нам ведь о многом нужно поговорить. Когда должен родиться ребенок Теда?
— Через четыре месяца.
Руфь втащила чемодан через порог и присела на краешек дивана, накрытого скользким чехлом из английского ситца. Единственным источником света в натопленной комнате была лампа на каминной полке, чей тусклый свет вдобавок приглушался абажуром, похожим на черепаховый панцирь.
— Тед так много рассказывал о вас, я дождаться не могла нашей встречи, — проговорила Руфь.
Во время своего долгого путешествия Руфь часами представляла себе, как будет говорить с миссис Фолкнер, как завоюет ее расположение. Она дюжину раз повторила про себя и подправила свою биографию в ожидании вопроса: «Ну а теперь расскажите о себе». Она бы начала рассказ со слов: «Что ж, боюсь, родственников у меня не осталось — во всяком случае, близких. Отец мой был полковником кавалерии и…»
Но мать Теда не стала задавать вопросов. Не говоря ни слова, миссис Фолкнер задумчиво налила в две рюмки шерри из дорогого на вид графина.
— Личные вещи, — проговорила наконец она. — Мне сказали, их отправили вам.
Руфь на мгновение замешкалась.
— А, те вещи, что были с ним за границей? Да, они у меня. Это обычное дело… я имею в виду, их всегда отправляют жене.
— Наверняка это автоматически делают какие-то машины в Вашингтоне, — с иронией произнесла миссис Фолкнер. — Генерал просто нажимает кнопку и… — Она не закончила фразу. — Будьте любезны, верните их мне.
— Они мои, — запротестовала Руфь, сама понимая, насколько ребячески это звучит. — Тед хотел бы, чтоб они были у меня.
Она взглянула на крошечную до нелепости рюмку с шерри и подумала, что понадобилось бы двадцать таких, чтобы как-то пережить настигшее ее суровое испытание.
— Если вам так легче, можете и дальше считать их своими, — терпеливо продолжала миссис Фолкнер. — Я просто хочу, чтобы все было собрано в одном месте — то немногое, что осталось.
— Боюсь, я не совсем понимаю.
Миссис Фолкнер обернулась и благоговейно произнесла:
— Если собрать все эти вещи вместе, он станет немножко ближе. — Она включила торшер, который неожиданно залил комнату ярким светом. — Они ничего не значат для вас. Если бы вы были матерью, то поняли бы, насколько бесценны они для меня.
Она пальцем стерла пылинку с резной застекленной горки, которая стояла у стены, опираясь на ножки в виде львиных лап.
— Видите? Я оставила в горке место для тех вещей, что должны быть у вас.
— Очень мило, — проговорила Руфь.
Она представила себе, что сказал бы Тед об этой горке — с ее детскими ботиночками, книжками детских стишков, перочинным ножиком, бойскаутским значком… Помимо дешевой сентиментальности, Тед наверняка почувствовал бы во всем этом и что-то больное.
Миссис Фолкнер не сводила с жалких безделушек благоговейного взора широко раскрытых, немигающих глаз.
Руфь попыталась разрушить чары.
— Тед говорил мне, что вы здорово управляетесь в магазине. Хорошо ли сейчас идут дела?
— Я рассталась с работой, — проговорила миссис Фолкнер отсутствующим голосом.
— Правда? Тогда у вас появилось много времени для всяких дел в клубе?
— Я ушла из клуба.
— Понятно, — солгала Руфь, сняла перчатки, затем снова их надела. — Тед говорил, вы замечательный оформитель, и я вижу, что он был прав. Он говорил, вы каждые год-два меняете все в квартире. Что планируете сделать в следующий раз?
Миссис Фолкнер с трудом оторвалась от своей горки.
— Здесь больше ничто и никогда не изменится. Вещи у вас в чемодане?
— Их не так уж много, — сказала Руфь. — Его бумажник…
— Из кордовской телячьей кожи, верно? Я подарила ему его, когда он закончил начальную школу.
Руфь кивнула, открыла чемодан и принялась в нем копаться.
— Письмо мне, две медали и часы.
— Часы, пожалуйста. Там на обратной стороне гравировка от меня на его двадцать первый день рождения. У меня для них приготовлено место.
Руфь покорно протянула ей вещи Теда.
— Письмо я хотела бы оставить себе.
— Конечно, вы можете оставить письмо. И медали. Они не имеют ничего общего с тем мальчиком, о котором я хочу помнить.
— Он был мужчиной, не мальчиком, — мягко возразила Руфь. — И хотел бы, чтобы его запомнили именно таким.
— Это ваш способ помнить его, — сказала миссис Фолкнер. — Уважайте мой.
— Простите, — проговорила Руфь. — Я уважаю. Но вам следовало бы гордиться тем, что он был храбрым и…
— Он был мягким, чувствительным и умным! — прервала ее миссис Фолкнер с неожиданной страстью. — Его нельзя было посылать за океан. Его попытались сделать жестким простаком, но в душе он всегда оставался моим мальчиком.
Руфь встала и оперлась о горку — или усыпальницу. Наконец она поняла, что происходит, что стоит за враждебностью миссис Фолкнер. Для нее Руфь была лишь одним из тех безликих далеких заговорщиков, что забрали у нее Теда.
— Ради всего святого, осторожнее!
Удивленная, Руфь резко отшатнулась от горки. Какой-то маленький предмет соскользнул с открытой полки и разлетелся на полу на белые осколки.
— Ах, простите, очень жаль!..
Миссис Фолкнер была уже на коленях, пальцами сгребая осколки.
— Как вы могли! Как вы могли!
