— Я, пожалуй, займу выжидательную позицию по этому вопросу, — сказал я.
— Ники, — произнес Джино веско, — прошу тебя об одном. Обещай мне, что не дашь бизнесу полностью завладеть тобой. Обещай мне, что всегда будешь помнить о главном — о стремлении к музыке.
Ники ударил кулаком по столу.
— Да ради всего святого, Джино! Уж вы-то, человек, который знает меня не хуже родной матери! Как у вас язык-то повернулся?!
— Прости.
— Ладно, что тут есть в этой дурацкой газете…
В день переезда Ники настоял, чтобы я отвлекся от своих пустячных дел на нечто гораздо более важное — его дела. Он два дня носился по городу, рассматривая то, что предлагалось в разделе «Бизнес на продажу».
— Откуда у меня возьмется тысяча долларов?! — прокряхтел я, закидывая кресло в кузов нанятого грузовика.
Даже не подумав предложить мне помощь, он с кислой миной наблюдал за моими потугами, оскорбленный тем, что я не уделяю ему всего своего внимания.
— Ну хоть пятьсот.
— Ты с ума сошел. Я в долгах как в шелках. Машина, новый дом и ребенок на подходе. Если б индейка стоила пять центов за фунт, я б и клюв не смог купить.
— Ну и как, скажи на милость, мне тогда приобрести эту пончиковую?!
— А я тебе что, фонд Гуггенхайма?!
— Банк даст мне четыре, если я вложу четыре своих. Ты упускаешь золотую возможность! Эта пончиковая в год приносит десять тысяч. Мне все расписали. Легкие десять тысяч в год! — В голосе Ники слышался восторг. — Двадцать семь долларов в день, только руку протяни! Машина делает пончики, ты покупаешь готовую смесь для теста — и все, знай сдачу отсчитывай!
Из моей квартиры вышел Джино, неся две лампы.
— А, вернулся из банка, Ники?
— Они готовы одолжить мне только половину. Представляете? От меня тоже надо четыре тысячи.
— Немалая сумма…
— Да это мелочь! Сейчас пончиковая приносит хозяину десять тысяч в год — при том, что он не дает рекламы, не предлагает новых вкусов, не беспокоится насчет хорошего кофе к своим пончикам и даже… — Ники осекся и продолжил уже без всякого энтузиазма: — Короче, он не занимается всякими глупыми ухищрениями, к которым приходится прибегать ради наживы. Ладно, к черту все…
— Ну да, забудь ты про эти десять тысяч в год, — поддержал его Джино.
Час спустя, наконец все погрузив, я влез в кабину и повернул ключ зажигания. Из дома вдруг вылетел Ники.
— Глуши мотор! — крикнул он.
Я повиновался.
— Говорю тебе, Ники, мне даже десятка, которую ты задолжал, по карману бьет.
— Да не нужны мне твои деньги.
— Что, решил оставить эту идею? Хорошо. Мудрое решение.
— Нет. Деньги за меня вложил некий пассивный компаньон. Узнал обо мне от банка.
— И кто это?
— Неизвестно. Он пожелал назваться анонимным любителем оперы. — В голосе Ники звучал триумф. — Прямо как в старые времена. У меня появился меценат!
— Первый в истории искусства меценат, поддержавший торговца пончиками.
— Это к делу не относится!
— Ники! — Джино высунулся из дверей своей квартиры на полуподвальном этаже. — Ты чего раскричался?
Ники печально глянул на него.
— Я подписался на этот бизнес, маэстро, — сообщил он, виновато потупившись.
— Что ж, ради величия приходится страдать, — ответил ему Джино.
Ники покивал.
— Я возьму другое имя. Не стану делать этого под фамилией Марино.
— Да уж будь любезен, — сказал Джино.
Ники задумался.
— Джеффри, — провозгласил он. — Меня будут звать Джордж Б. Джеффри.
— Ну, иди торговать пончиками, Джордж, — благословил его Джино.
Хотя моя новая жизнь никак не пересекалась с новой жизнью Ники, мне было достаточно развернуть первую попавшуюся газету, чтобы убедиться: он все еще в деле. Он следил за тем, чтобы чуть ли не в каждом номере печатных изданий была его маленькая рекламка. И я не уставал поражаться тому, как разнообразно он нахваливает свои пончики.
— Может, нам следовало бы съездить к нему и купить у него пончиков? — как-то за завтраком спросила моя жена. — Может, он обижается, что мы ни разу не заглянули.
— Наоборот, — возразил я. — Мы нанесем ему смертельную обиду, если туда заявимся. Ему и так стыдно, не хватало только, чтобы старые друзья любовались на него за этим занятием. В гости к нему пойдем, когда все это будет позади — либо он разбогатеет, либо разорится, но в любом случае вернется к урокам у Джино.
Минуло примерно полгода с тех пор, как Ники решил продаться за презренный металл. И вот тем же утром после разговора с женой я поджидал свой автобус на остановке под светофором и вдруг услышал пение. Я подумал, что кто-то возмутительно громко включил радио в автомобиле. Подняв глаза от газеты, я с удивлением увидел перед собой огромный пончик — футов шести в высоту, на четырех колесах, с ветровым стеклом и бамперами.
Внутри пончика сидел не кто иной, как Ники, и, запрокинув голову, самозабвенно распевал, сверкая белыми зубами. Безумной жизнерадостностью песня определенно добирала то, что недотягивала мелодичностью.
— Ники, дружище! — закричал я.
Песня оборвалась. Ники тут же помрачнел. С кислой миной он махнул мне и открыл дверцу в боку пончика.
— Садись, в центр подкину.
— Да брось, тебе же не по пути. Магазин ведь в трех кварталах отсюда.
