Озаглавлено было «Пролог к роману». Подписано было «А. Ильин»; и в скобках: «Продолжение следует». Маленький кусок, три с половиной странички, но какой кусок… Увертюра. Изящно. Ильин лучше Анненского, иначе все‐таки могли бы спутать. Но почему «Пролог к роману», а не просто «Уста к устам», глава 1? Ах, это совершенно неважно.
Он перечел свои страницы трижды. Затем отложил книгу, прошелся по кабинету, небрежно посвистывая, как будто ровно ничего не случилось, – ну да, лежит книга, – книга как книга – в чем дело? Затем он бросился к ней и перечел себя еще восемь раз подряд. Затем он посмотрел в оглавление – А. Ильин, стр. 205 – нашел стр. 205 и, смакуя слова, перечел снова. Он еще долго так играл.
Журнал сменил письмо. Илья Борисович всюду ходил с «Арионом» под мышкой и при всякой встрече раскрывал его на привыкшей к этому странице. В газетах появились рецензии. В первой из них Ильин не был упомянут вовсе. Во второй написали: «“Пролог к роману” г. Ильина – какое‐то недоразумение». В третьей было просто: «Еще помещены такой‐то и А. Ильин». В четвертой, наконец (милый, скромный журнальчик, выходивший где‐то в Польше), сказано было так: «Произведение Ильина подкупает своей искренностью. Автор отображает зарождение любви на фоне музыки. К несомненным достоинствам следует отнести литературность изложения». Начался третий период, после периода «кстати» и периода ношения книги: Илья Борисович извлекал из бумажника рецензию.
Он был счастлив. Он выписал еще пять экземпляров. Он был счастлив. Умалчивание объяснялось косностью, придирки – недоброжелательством. Он был счастлив. Продолжение следует. И вот, как‐то в воскресенье, позвонил Евфратский:
– Угадайте, – сказал он, – кто хочет с вами говорить? Галатов! Да, он приехал на пару дней.
Зазвучал незнакомый, играющий, напористый, сладко-одуряющий голос. Условились:
– Завтра в пять часов у меня. Жалко, что не сегодня.
– Не могу, – отвечал играющий голос. – Меня тащат на «Черную Пантеру». Я, кстати, давно не видался с Евгенией Дмитриевной…
Актриса, приехавшая из Риги в русский Берлин на гастроль. Начало в половине девятого. Илья Борисович посреди ужина вдруг посмотрел на часы, хитро улыбнулся и поехал в театр. Театр был плохонький – не театр даже, а зал, предназначенный скорее для лекций, нежели для представлений. Спектакль еще не начинался, в холодном вестибюле потрескивал русский разговор. Илья Борисович сдал старухе в черном трость, котелок, пальто, заплатил, опустил жетон в жилетный карманчик и, медленно потирая руки, огляделся. Рядом стояла группа из трех людей: молодой человек, про которого Илья Борисович только и знал, что он пишет о кинематографе, жена молодого человека, угловатая, с лорнетом, и незнакомый господин, в пижонистом пиджаке, бледный, с черной бородкой, красивыми бараньими глазами и золотой цепочкой на волосатой кисти.
– Но почему, почему, – живо говорила дама, – почему вы это поместили? Вить…
– Ну что вы к бедняге пристали? – радужным баритоном отвечал господин. – Бездарно, допустим. Но, очевидно, были причины…
Он добавил что‐то вполголоса, и дама, звякнув лорнетом, воскликнула:
– Извините, по‐моему, если вы печатаете только потому, что он дает деньги…
– Тише, тише, – сказал господин. – Не разглашайте наших тайн.
Тут Илья Борисович встретился глазами с молодым человеком, мужем угловатой дамы, и тот как бы замер, а потом, вздрогнув, застонал и начал как‐то напирать на жену, которая, однако, продолжала:
– Дело не в этом несчастном Ильине, а в принципах.
– Иногда приходится ими жертвовать, – сдержанно отвечал баритон.
Но Илья Борисович уже не слышал и видел сквозь туман и, совершенно потерявшись, совершенно еще не сознавая ужаса происшедшего, а только стремясь инстинктивно поскорее отойти от чего‐то стыдного, гнусного, нестерпимого, подвинулся было к смутному столику, где смутно продавались билеты, но вдруг судорожно повернул вспять, толкнул при этом спешившего к нему Евфратского и, очутившись опять у гардероба, протянул свой жетон. Старуха в черном, – 79, вон там… Он страшно заторопился, он уже размахнулся, чтобы влезть в рукав пальто, но тут подскочил Евфратский и с ним тот, тот…
– Вот и наш редактор, – сказал Евфратский, и Галатов, выкатив глаза и пытаясь не дать Илье Борисовичу опомниться, хватал его за рукав, помогая ему, и быстро говорил:
– Очень рад познакомиться, очень рад познакомиться, позвольте помочь.
– Ах, Боже мой, оставьте, – сказал Илья Борисович, борясь с пальто, с Галатовым, – оставьте меня. Это гадость. Я не могу. Это гадость.
– Явное недоразумение, – молниеносно вставил Галатов.
– Оставьте, пожалуйста, – крикнул Илья Борисович и, вырвавшись из его рук, сгреб с прилавка котелок и, все еще надевая пальто, вышел.
– Что это, что это, ах, что это, – шептал он, шагая по тротуару, но вдруг растопырил руки: забыл трость.
Он машинально пошел дальше, а потом тихонько споткнулся и стал, точно кончился завод.
– Зайду за ней, когда они там начнут. Надо подождать…
