В продолговатом зальце уже мерцала ночь – лунная ночь собственного производства, – когда братья, таясь и сутулясь, сели в задний ряд. Где‐то впереди чуялось томительно-сладостное присутствие Романтовского. Анне по дороге ничего не удалось выудить из неприятного спутника, да и не совсем понимала она, чего Густаву от него нужно. Пока они шли, ей хотелось зевать от одного вида его худобы и грусти. Но в кинематографе она о нем забыла, прижавшись к нему равнодушным плечом. Призраки переговаривались трубными голосами. Барон пригубил вино и осторожно поставил бокал – со стуком оброненного ядра.
А потом барона ловили. Кто бы узнал в нем главного мошенника? За ним охотились страстно, исступленно. Со взрывчатым грохотом мчался автомобиль. В притоне дрались бутылками, стульями, столами. Мать укладывала спать упоительного ребенка.
Когда все кончилось и Романтовский, споткнувшись, вышел в прохладу и мрак, Анна воскликнула:
– Ах, это было чудно!..
Он откашлялся и через минуту сказал:
– Не будем преувеличивать. Все это на самом деле – гораздо скучнее.
– Сам ты скучный, – возразила она хмуро, а потом тихо засмеялась, вспомнив миленькое дитя.
Сзади, все на том же расстоянии, текли за ними братья. Они были мрачны. Оба накачивались мрачной энергией. Антон мрачно сказал:
– Это все‐таки не дело – гулять с чужой невестой.
– Особенно в субботний вечер, – сказал Густав.
Пешеход, поравнявшись с ними, случайно взглянул на их лица и невольно пошел скорее.
Вдоль заборов ночной ветер гнал шуршащий мусор. Места пустые и темные. Слева, над каналом, щурились кое‐где огоньки. Справа наспех очерченные дома повернулись к пустырю черными спинами. Через некоторое время братья ускорили шаг.
– Мать и сестра в деревне, – говорила Анна тихо и довольно уютно среди мягкой ночи. – Когда выйду замуж, может быть, съездим туда к ним. Моя сестра прошлым летом…
Романтовский вдруг обернулся.
– Прошлым летом выиграла в лотерею, – продолжала Анна, машинально оглянувшись тоже.
Густав звучно свистнул.
– Ах, да это они! – воскликнула Анна и радостно захохотала. – Ах-ах, какие!..
– Доброй ночи, доброй ночи, – сказал Густав торопливым запыхавшимся голосом. – Ты что тут, осел, делаешь с моей невестой?
– Ничего не делаю, мы были…
– Но-но, – сказал Антон и с оттяжкой ударил его под ребра.
– Пожалуйста, не деритесь. Вы отлично знаете…
– Оставьте его, ребята, – сказала Анна со смешком.
– Должны проучить, – сказал Густав, разгораясь и с нестерпимым чувством предвкушая, как он тоже сейчас по примеру брата тронет эти хрящики, этот хрустящий хребет.
– Между прочим, со мной однажды случилась смешная история, – скороговоркой начал Романтовский, – но тут Густав принялся в ребра ему ввинчивать, ввинчивать все пять горбов своего огромного кулака, и это было совершенно неописуемо больно. Отшатнувшись, Романтовский поскользнулся, чуть не упал, упасть значило бы тут же погибнуть.
– Пускай убирается, – сказала Анна.
Он повернулся и, держась за бок, пошел вперед, вдоль темных, шуршащих заборов. Братья двинулись за ним, почти наступая ему на пятки. Густав, томясь, рычал, это рычание вот-вот могло превратиться в прыжок.
Далеко впереди сквозил спасительный свет – там была освещенная улица, – и хотя, должно быть, это горел всего один какой‐нибудь фонарь, она казалась, эта пройма в ночи, изумительной иллюминацией, счастливой, лучезарной областью, полной спасенных людей. Он знал, что если пуститься бежать, то все будет кончено, ибо невозможно успеть добежать; надо спокойно и ровно идти, так, может быть, дойдешь, и молчать, и не прикладывать руки к горящему боку. Он шагал, по привычке взлетая, и казалось, он это делает нарочно, чтобы глумиться, – еще, пожалуй, улетит.
Голос Анны:
– Густав, отстань от него. Потом не удержишься, сам знаешь, – вспомни, что раз было, когда ты с каменотесом…
– Молчи, стерва, он знает, что нужно! – (Это голос Антона.)
Теперь до области света, где можно уже различить и листву каштана, и, кажется, тумбу, а там, слева, мост, – до этого замершего, умоляющего света – теперь, теперь не так уж далеко… Но все‐таки не следует бежать. И хотя он знал, что это оплошно, гибельно, он помимо воли, внезапно взлетев и всхлипнув, ринулся вперед.
Он бежал и будто хохотал на бегу. Густав его настиг в два прыжка. Оба упали, и среди яростного шороха и хруста был один особенный звук, скользкий, раз, и еще раз – по рукоять, – и тогда Анна мгновенно убежала в темноту, держа в руке свою шляпу.
Густав встал. Романтовский лежал на земле, кашлял и говорил по‐польски. Все оборвалось.
– А теперь айда, – сказал Густав. – Я его ляпнул.
– Вынь, – сказал Антон. – Вынь из него.
– Уже вынул, – сказал Густав. – Как я его ляпнул!
Они бежали, но не к свету, а через темный пустырь, а когда, обогнув кладбище, вышли в переулок, то переглянулись и пошли обычным шагом.
Придя домой, они тотчас завалились спать. Антону приснилось, что он сидит на траве и мимо него плывет баржа. Густаву ничего не приснилось.
