Озаглавив свое произведение «Зудом», автор по обыкновению схитрил с читателем и заранее предвкушает удовольствие эффекта, зная, что читатель, уже убежденный, что рассказ будет идти о зуде, какой, скажем, человек испытывает под кожей, вдруг, остолбенев, узнаёт, что на самом деле Зуд – имя героя предстоящего повествования. Да, мой герой, Олег Станиславович Зуд, родился в среду, в полдень, похожий на полузаснувшую рыжую львицу… – и опять читатель попал впросак[121], – не львицу, которая бродит по африканскому лесу, а светскую львицу, с волосами цвета «вье бронз»[122]. Зуд родился осенью, в тени берез, похожих на гигантские эвкалипты в окрестностях Архангельской губернии после уборки винограда. Он смутно помнил еще свою мать, – она отчетливо рисовалась ему женщиной. Мать Зуда была консьержкой при местной чайной, а отец Зуда был зуав с берегов реки Кубани, в зеленых волнах которой он потонул без вести с самого же начала, ибо автор совершенно не знал, куда его сунуть. Зуд родился в России, по крайней мере этого страстно хотел автор, но на деле все это было значительно сложнее. При несколько более внимательном рассмотрении обнаруживалось, что Зуд родился не в России, но, как Венера из морской пены, вышел из чтения Пруста и других знатных иностранцев. Рождение его было процессом мучительным, роды были трудные, и в результате родилось не человеческое существо, но род синтетического продукта, гомункулус, – не тип, а, скажем, эрзац-тип. Самое трудное было придать ему какое‐нибудь лицо и заставить говорить и двигаться. Несмотря на все утомительные ухищрения и хлопоты, никакого лица не получалось, на его месте зияла пустота, Зуд жил и умер существом безликим. Все, подчас панические усилия наделить его лицом были бесплодны. Ни кислый вкус во рту, ни мигрени, ни муха, конкретно проглоченная Зудом, когда он зевнул, в пятницу в без пяти минут три, как показывали отстающие на полторы минуты и слегка поцарапанные женские часики, ни все прочие осязательные и конкретные черты делу не помогали. Их обилие свидетельствовало об огромной начитанности, наблюдательности, памяти и настойчивости автора, и все же на месте, где надлежало быть облику Зуда, зияла пустая дыра. «Боюсь, брусничная вода мне не наделала б вреда», вяло сказал Зуд и вдруг, потрясенный, схватился за сердце. Оно бешено колотилось. Он схватился за правый бок. Там тоже колотилось сердце, неторопливо уходя в исхудалые пятки Зуда. Сомнения не было: Кошмаренко, о котором Зуд не мог подумать без ужаса, снова возник из пустоты и пришел его мучить. Да, это был Кошмаренко, Зуд его безошибочно узнал. Как и в школьные годы, навалившись на Зуда, он кусал его в разные места. Со стоном Зуд перевернулся и лег ничком, но Кошмаренко мгновенно очутился у него на спине и, проговаривая: «Так‐то, брат Миша», – продолжал кусать его в разные места. Весь искусанный, Зуд стал катиться в пропасть, в сизом тумане проплыли перед ним образы зуава и консьержки, прошумели раскрытыми веерами пальмы родного Севера, улыбнувшись, поманили лозы архангельского винограда, – и новые, еще не надеванные белые только что купленные Зудом туфли выползли из‐под дрогнувшей кровати, тихо поднялись в воздухе и, перелетев через сквер, рядышком аккуратно встали в витрине магазина, у дверей которого стоял толстый француз, странно похожий на Кошмаренко. Француз улыбнулся дьявольской улыбкой и что‐то сказал.
Покупка сардинки состоялась при обстоятельствах довольно ясных, гораздо загадочнее были обстоятельства, сопровождавшие гибель сардинки. Обстоятельства эти Яков Абрамович до сих пор считает мистической случайностью. Яков Абрамович Нэпман родился в Одессе. Он очень любил сардинку. Но полюбил он ее не в Одессе, а на острове Сардиния, где он очутился по делам, намереваясь закупить партию оливкового масла. Сардинка была дочь старого сардинца, скряги Винченцо. Ее звали Аннунциата[123]. Когда, по заключении сделки, Аннунциата внесла на подносе флягу розово-изумрудного вина и волосы ее, смазанные оливковым маслом, заблестели, как черный бок вспотевшего вороного коня, Нэпман в нее влюбился, и сардинка могла только беспомощно развести руками перед страстью Нэпмана. Но старый скряга Винченцо смекнул, что из Нэпмана можно выжать деньги. «Нет!», сказал он, и только тогда, когда Нэпман, под предлогом задатка под будущую партию оливкового масла, которую хитрый Винченцо обязался доставить Нэпману, «когда этого захочет Святая Дева», что в переводе с сардинского означало «после дождичка в четверг», выложил на стол американскую валюту, – только тогда Винченцо дал согласие на их брак. Так Нэпман в некотором смысле купил сардинку. Уже берега Сардинии скрылись в тумане[124], когда Нэпман и сардинка подошли к буфетной стойке. Буфетчик гостеприимным жестом указал Нэпману на сэндвичи… Взглянув на сэндвич, Нэпман поморщился и сказал: «О нет, я терпеть не могу сардинки…»
«Что ты сказал, милый?» – ледяным голосом сквозь скрежещущие зубы произнесла Аннунциата.
