Калинич, не в силах произнести ни слова, похолодевшей и белой, как мел, рукой с трудом дотянулся до брючного кармана и едва заметно постучал по нему пальцами. Гена достал из него пробирку с крошечными таблетками и сунул одну в рот отцу. Через минуту Калинич снова потянулся к таблеткам, и Гена положил ему в рот еще одну.
– Папа, тебе легче? Дать еще? – мягко спросил он.
Калинич отрицательно покачал головой и попытался сесть как следует. Гена поддержал его за плечи и сказал:
– Папа, дыши. Глубоко дыши. Тебе легче? Держись, сейчас скорая приедет. Ну, пойдем, я тебя до кровати доведу. Дойдешь?
Гена помог ему подняться и, обхватив за талию, повел в спальню. Дойдя до кровати, Калинич в изнеможении повалился на нее в одежде.
– Лежи, лежи, постарайся как можно меньше двигаться. Я раздену тебя, папа.
– Спасибо, сын, – прошептал Леонид Палыч, с трудом ворочая пересохшим языком.
Гена снял с него одежду и накрыл одеялом.
– Тебя не знобит?
– Нет, – ответил Калинич, пытаясь улыбнуться.
Из прихожей донеслись аккорды звонка входной двери.
– Ну, вот – скорая приехала. Сейчас тебе сделают укол, и ты уснешь. Все в порядке, папа! Держись молодцом! – подбодрил отца Гена и улыбнулся своей широкой искренней улыбкой.
XXIX
В субботу Калинич проснулся необычно поздно – около восьми часов – и некоторое время лежал, с трудом припоминая события вчерашнего вечера. Голова была как чугунная, шумело в ушах. «Это от медикаментов, которые мне вколол врач скорой помощи», – подумал Калинич и сел на кровати. Домашней обуви рядом не было, и он побрел в прихожую, шлепая босиком по холодному полу. Под вешалкой среди беспорядочно расставленной обуви стояли и его шлепанцы – правый слева, а левый справа. Калинич про себя крепко выругался – он терпеть этого не мог. Сколько раз он просил и Лиду, и тещу не ставить так хотя бы его обувь, но они ни разу не удостоили вниманием ни единой его просьбы, в том числе и этой.
После утреннего туалета Калинич направился в кухню, где, пыхтя, возилась теща. На его приветствие она никак не прореагировала и продолжала возиться, что-то недовольно бурча себе под нос. Калинич открыл холодильник и взял полиэтиленовую бутылку с минеральной водой, чтобы промочить горло. Колпачок, как всегда, закручен не был и просто так прикрывал горлышко. Калинич снова про себя ругнулся, так как и об этом он неоднократно просил Лиду и тещу, но безрезультатно. Раздражали не столько их неряшливость и несоблюдение общечеловеческих норм, сколько упорное нежелание хоть сколько-нибудь считаться с его просьбами. За все тридцать три года их супружества Лида ни разу не уважила ни единой просьбы Леонида Палыча, даже самой пустячной. Калинич налил в стакан немного воды и сделал глоток. Газа в ней, естественно, не было и признака. Он сделал еще глоток, вылил остаток в мойку, прополоснул стакан и поставил в посудницу.
Калинич полез на антресоли и достал старую клетчатую дорожную сумку. Отерев ее влажной тряпкой, он поставил ее в прихожей и стал рыться в кухонном шкафу в поисках большого полиэтиленового мешка.
– Что ты там роешься? – недовольно проворчала теща.
Зная наперед, что любой его ответ теща непременно использует как повод для всевозможных упреков, укоров, подковырок и унижений, граничащих с оскорблениями, он воспринял ее вопрос как риторический и предпочел промолчать. Злобная старуха тихо пробурчала какое-то проклятие, а Калинич сделал вид, что ничего не расслышал в процессе поиска.
Найдя, наконец, то, что искал, Калинич отправился в спальню, закрыл за собой дверь и присел на прикроватную банкетку. Тещин вопрос, ее ненавидящий взгляд, бурчание и само ее присутствие оживили в нем воспоминания вчерашнего вечера. Они нахлынули, скорее, низверглись на него, словно разрушительная волна цунами, и вызвали бурю эмоций. Калинич ощутил головокружение и легкое подташнивание – предвестники приступа стенокардии, в которую никто из его семейного окружения упорно не желал верить. «Спокойно, Калинич, спокойно, – командовал он самому себе. – Ни в коем случае не допустить очередного приступа. Нитроглицерин… Где мой нитроглицерин?» Рядом на кресле валялись его измятые брюки. Калинич пошарил в кармане, но там нитроглицерина не было. Как видно, вчера он так и остался на кухне. Что делать? Идти на кухню? У кого-то спрашивать? Ни в коем случае. Нельзя показывать свою слабость, нельзя подавать им повода для насмешек. Калинич вспомнил, что у него была еще пробирка в кармане рубашки. Она оказалась на месте. Леонид Палыч достал крошечную таблетку и сунул под язык. Жар ударил в голову, и он начал успокаиваться. Кажется, приступ на этот раз удалось предупредить. Хорошо. Теперь можно собираться.
Калинич подошел к шифоньеру и распахнул дверцы. На него пахнуло нафталином и чем-то еще – резким и неприятным. В это время кто-то бесцеремонно открыл дверь, и в спальню по-хозяйски вошла Лида. За ее спиной маячила скрюченная фигура тещи.
– Чего ты здесь роешься? – процедила сквозь зубы Лида. – Что тебе там нужно?
