Голос юноши в них… Голос, чей ты?
О, застынь в напряженной мечте ушко!
Чья-то тень на колени к ней падает,-
Из окна апельсинная ветка.
“Разорвал кто-то платье мне метко”,-
Грезит девушка с тайной отрадою…
Так Вы изволите надеяться, что Вам меня удастся
встретить
Уж если не в гостиной шелковой, так в жесткой
камере судьи?
Какая все же Вы наивная! Считаю долгом Вам
заметить:
Боюсь, Вы дело проиграете, и что же ждет Вас
впереди?…
Конечно, с Вашею энергией, Вы за инстанцией
инстанцию:
Съезд мировой, затем суд округа, потом палата и
сенат.
Но только, знаете, любезная, не лучше ль съездить
Вам на станцию,
И там купить билет до Гатчины, спросив в буфете
лимонад.
Он охладит Ваш гнев трагический, и Вы, войдя
в вагон упруго,
Быть может, проведете весело в дороге следуемый час.
И, может быть, среди чиновников Вы повстречаете
экс-друга,
Который – будем же надеяться! – не поколотит вовсе
Вас!..
Приехав к месту назначения, Вы с ним отправитесь
в гостиницу.
Он, после шницеля с анчоусом, Вам даст…
Малагу-Аликант!
Вам будет весело и радостно, Вы будете, как
именинница,
Ах, при уменьи, можно выявить и в проституции
талант!..
Зачем же Вы мне угрожаете и обещаете отместки?
Зачем же нагло Вы хватаетесь за правосудия набат?
Так не надейтесь же, сударыня, что я послушаюсь
повестки
И денег дам на пропитание двоякомысленных ребят!
Я – прислуга со всеми удобствами -
Получаю пятнадцать рублей,
Не ворую, не пью и не злобствую
И самой инженерши честней.
Дело в том, что жена инженерская
Норовит обсчитать муженька.
Я над нею труню (я ведь дерзкая!)
И словесно даю ей пинка.
Но со мною она хладнокровная,-
Сквозь пять пальцев глядит на меня:
Я ношу бильедушки любовные
От нее, а потом – для нея.
Что касается мужа господского -
Очень добр господин инженер…
“Не люблю, – говорит, – ультра-скотского.
Вот, супруги своей – например…”
…
…
В результате мы скоро поладили,-
Вот уж месяц как муж и жена.
Получаю конфекты, материи
И филипповские пирожки,
И – на зависть кухарке Гликерии,
Господина Надсона стишки.
Я давно рассчитала и взвесила,
Что удобная должность, ей-ей:
Тут и сытно, и сладко, и весело,
Да вдобавок пятнадцать рублей!
На искусственном острове крутобрегого озера
Кто видал замок с башнями? Кто к нему подплывал?
Или поэднею осенью, только гладь подморозило,
Кто спешил к нему ветрово, трепеща за провал?
Кто, к окну приникающий, созерцания пестрого
Не выдерживал разумом – и смеялся навзрыд?
Чей скелет содрогается в башне мертвого острова,
И под замком запущенным кто, прекрасный, зарыт?
Кто насмешливо каялся? Кто возмездия требовал?
Превратился кто в филина? Кто – в летучую мышь?
Полно, полно, то было ли? Может быть, вовсе
не было?…
…Завуалилось озеро, зашептался камыш.
Как блекло ткал лиловый колокольчик
Линялую от луни звукоткань!
Над ним лунел вуалевый эольчик
И, камешки кидая в воду: “кань”,
Чуть шепотал устами, как коральчик…
Он был оно: ни девочка, ни мальчик.
На озере дрожал электробот.
Все слушали поэта-экстазера.
И в луносне тонули от забот.
Не призраками Серого Мизэра
Шарахнулся пугающий набат,-
И в отблесках пылающего замка
Умолк поэт, как жалкий акробат…
– Царица Жизнь воспитана, как хамка!
Обстругав ножом ольховый прутик,
Сделав из него свистящий хлыстик,
Королева встала на распутьи
Двух аллей. И в девственном батисте
Белолильной феей замерла.
Вот пошла к избушке столяра,
Где лежали дети в скарлатине,
Где всегда отточенный рубанок
Для гробов, для мебели, для санок.
Вот и пруд, олунен и отинен,
Вот и дом, огрустен и отьмён.
– Кто стучит? – спросил столяр Семен.
“Королева…” – шепчет королева.
Прохрипели рыжие засовы,
Закричали в отдаленьи совы.
Вспомнилась весенняя новелла:
В ясенях отданье столяру.
Он впустил. Взглянула – как стрелу
Прямо в глаз любовника метнула.
И пошла к отряпенной кроватке.
Смерть и жизнь над ней бросали ставки.
Было душно, холодно и лунно.
Столяриха билась на полу
И кричала: “Дайте мне пилу!”
Сосны качеля, белесо ночело.
Лес печалел в белосне.
Тюли эоля качала Марчелла:
– Грустно весенне усни!-
Точно ребенка, Марчелла качала
Грезы, меня и весну.
Вот пробесшумела там одичало
Глуше затишия мышь
Крылья дымели, как саван истлевший.
– Сердце! тебя не поймешь.
Лед запылавший!
Я – поэт: я хочу в бирюзовые очи лнлии белой.
Ее сердце запело… Ее сердце крылато… Но
Стебель есть у нее. Перерублю, и…
Белый лебедь раскрыл бирюзовые очи. Очи лилии
Лебедь раскрыл. Его сердце запело. Его сердце
Крылато! Лебедь рвется в Эфир к облакам -
К белым лилиям неба, к лебедям небес!
Небесная бирюза – очи облак. Небо запело!.. Небо
Крылато!.. Небо хочет в меня: я – поэт!
1912
Голубые голуби на просторной палубе.
А дождинки капали, – голуби их попили.
