Вдруг Ивану показалось, что машина идет дольше, чем это требовалось на десять шагов. Он хотел остановиться, выйти и поглядеть, в чем дело, но раздумал и чуть прибавил газу. Машина шла! Шла! Он еще прибавил. Машина шла! Не во сне ли это? Нет, не во сне. Во сне не бывает все так отчетливо ясно. Во сне не скребет так старательно «дворник». Во сне не согревалась бы в ладонях баранка.
«Везет же мне! — подумал он. — Выбрался».
И он опять, как всегда, поверил, что выберется из этой заварухи и будет дома, может быть, еще сегодня.
«Расскажу ребятам, как копал я. А Люба не поверит…»
Но тут мотор завыл, жалуясь на перегрузку, и Иван увидел перед машиной округлое тело сугроба, на гребне которого в свете фар кружились с игривой веселостью снежные змейки.
Что же все-таки он проглядел давеча утром? Чему доверился? Чистой заре, красной, как свекольная жижа? Морозному пару — значит, жмет холод — над ручьем у Волчьей гривы? Все и тогда предвещало добрую погоду…
Свекольная жижа… Вот в чем секрет…
Вот что он пропустил. А отец ведь говаривал: заря ясная — неяркая, зеленью отдает. Если паяльник в горне держишь… так же.
Зеленью отдает… А зелени в утренней заре не было.
Никогда, если случались такие передряги, Иван не имел обычая жалеть себя. Жалеть себя — самое последнее дело. А сейчас, с трудом выталкивая примерзшую дверку и нащупывая ногой близкий снег, он как бы сбоку поглядел на себя и пожалел тоскливо: «За что же это тебя, молодец?»
И стало горько и обидно. Так бывало обидно в детстве, когда ребята постарше, заговорщически пошептавшись, уходили на какое-то важное, до смерти интересное дело, а ему велели оставаться, потому что он сморчок-соплячок. Он оставался и был не столько зол на своих обидчиков, сколько на себя, на свою никчемность.
Проваливаясь по пояс в снег, держась рукой за машину, будто прося у нее заступничества, Иван стал продвигаться вперед. Он пошарил взглядом по сугробу, освещенному фарами, ища что-то, и вдруг лицо его, красное и мокрое от растаявшего снега, с широкими скулами и крутым грубым подбородком, замерло в растерянности: он оставил там, в сугробе, лопату. Он ее оставлял, когда делал вместе с машиной короткие перебежки по десять шагов зараз. А тут, на чистом месте, он фуганул бог знает сколько. Где теперь найдешь лопату? Обрадовался — и позабыл обо всем на свете.
Вот как обернулся этот отрезок счастливой дороги…
Как быть без лопаты? С лопатой он еще мог воевать с ветром, пургой, со взбесившимися небом и землей. Без лопаты он — солдат без оружия.
«Пойду поищу», — тускло подумал он и, обойдя обледенелый свой шарабан, пошел по твердой, прибитой ветром дороге.
И тут увидел, впервые увидел себя одиноким и жалким в этом мутном снежном месиве, которое вытеснило, уничтожило все, даже воздух. Даже рта не раскроешь — глотку забивает снегом. Даже вздохнуть не можешь полной грудью — нос сводит от режущей боли, а в груди вдруг делается холодно, будто вместо воздуха в легкие врывается снег. Хорошо, что лицо перестало чувствовать удары снега, как это было вначале. Теперь он иной раз лишь слышал легкое царапание где-то у глаз, и мокрый подбородок раздражающе терся о жесткий ото льда воротник полушубка.
Ветер дул в бок и чуть сзади, толкал прочь от машины, от красных огоньков стоп-сигнала. И пока эти огоньки просвечивались сквозь дымную снежную пелену, Иван шел, то и дело оглядываясь на них. Но вот огни потерялись, и казалось, потерялась всякая связь с миром. И опять ему стало жалко себя. Жалко потому, что остался один на всем белом свете. Никто уже не мог прийти ему на помощь, даже машина, без которой он в последние годы не прожил ни одного дня. И, зная, что ни один шофер на свете, бросивший на дороге машину, не оставался в выигрыше, Иван все-таки упорно шел назад сквозь буран. Он знал, что даже машина, если у него нет лопаты, не спасет его, что выигрывает действующий, а не ждущий, и это заставляло его идти назад, искать лопату. То ли он сбился с пути, то ли набрел на сугроб, который уже успел улечься на дороге после того, как прошла здесь машина, Иван не знал, только идти было все труднее, и он сел на снег, чтобы отдышаться. Стало удивительно тепло. Перестали ныть руки.
Потом он бежал обратно, бежал против ветра, едва различая на живом движущемся снегу свой недавний след. Он боялся только одного: как бы ветер не слизал этот след. Какие-то едва видимые приметы, что он проходил тут, все-таки оставались, и он бежал и бежал, и снег залеплял ему глаза, нос, рот. Вот след начисто потерялся. Иван некоторое время бежал, надеясь увидеть хоть какую-нибудь примету, но ничего не было на снегу. И он чуть было не поддался отчаянию, когда впереди заметил красную расплывчатую точку. Или это ему показалось? Просто он ослеп от ветра и снега.
И он опять вспомнил давешнюю утреннюю зарю, которая так коварно обманула его. Но при чем тут заря, если он оказался самым настоящим недотепой?
Свет снова мелькнул впереди. Иван обрадованно подумал, что ему еще раз повезло и что он, может быть, что-то сумеет придумать и выбраться из этого чертова сугроба.
