Поглощенный другими думами, он действительно ничего не знал о неурочном переизбрании председателя, тогда как это известие уже всколыхнуло колхоз. Одни затревожились: какой будет новый? Не хуже ли старого? У тех, кто был в неладах с прежним, появилось облегчение и надежда, что с новым-то они поладят. Бывшие председатели надеялись на повторное избрание, подтягивались, бодрились, ожидали вызова для собеседования в район и намекали на то, что не прочь «тряхнуть стариной». Даже старик Чоп, которому уже давно не светила председательская должность, и тот принарядился, приосанился, словно жених перед свадьбой.
С крыльца Сайкин увидел возле соседнего дома подводу, загруженную корзинами под рыбачьей сеткой, в очки которой высунулись гусиные шеи, а на передке Варвару с вожжами в руках.
— В райцентр, значит.
Варвара дернула за концы цветастую косынку, потуже затягивая узел на подбородке, и пропела:
— Гусятина, говорят, в цене… Дядя! — крикнула она нетерпеливо во двор. — Чего вы чухаетесь? Пора ехать!
— Ну так нам по пути, — сказал Сайкин и пошел запрягать почтовых.
«А ведь прав Чоп! — подумал он. — Что я в самом деле сам на себя страху нагнал. Дело прошлое, быльем поросло. И нечего прятаться от Бородина, напротив, нужно влезть к нему в приятели, сам ведь назвался другом детства».
Лето, прощаясь, сухо дохнуло на степи сверкающим зноем. Крошится, пылит в руках ком земли. Отдала все соки до капли, устала кормилица. Выбелена солнцем стерня. Кое-где на ней — оброненные шматки соломы. Нива простерлась до самого горизонта, и кругом ни души, только где-то за бугром слышится рокот одинокого трактора, поднимающего зябь, да, кем-то потревоженная, иногда вспорхнет, вяло взмахивая крыльями, серая стая жирных куропаток.
Работы переместились на тока, но на дорогах продолжалось усиленное движение, и пыль там, поднимаясь за машинами дымовой завесой, не успевала оседать. Еще возили на элеватор хлеб и убирали кукурузу на силос. Проселки и грейдеры были притрушены измельченными стеблями и золотыми блестками раздавленных початков. Обгоняя грузовики, сердито урча, мчит легковая машина с брезентовым тентом. Въезжает в село. Подкатывает к двухэтажному, ошелеванному досками дому. Бородин, на бегу перепрыгивая через ступеньки, поднимается на расшатанное крыльцо. Он одет просто: в безрукавке с грязными подтеками пота на спине, в серых навыпуск брюках, запятнанных машинным маслом, и пыльных туфлях. Высокий, тонкий, он похож на горца, которого взяли да и перекрасили: такого белобрысого, и на севере нечасто встретишь. Добела выгоревшие волосы кучерявятся, шелковисто блестят, кепка не прикрывает густую копну, чуб выбился из-под нее и рассыпался по лбу. Кончик носа лупится, лицо и шея красные от загара, словно секретарь вернулся с берега Черного моря, но на самом деле всю страдную пору провел на полях. Глаза ясные, улыбчивые, словом: «Солнечное лицо, разве его забудешь?» — сказал секретарю один из друзей детства после многолетней разлуки. В Бородине многое не вяжется с нашим представлением о партийном работнике. Несмотря на зрелые годы, в нем немало осталось от шустрого станичного паренька, с которым можно быстро завязать дружбу, сходить на рыбалку.
Из-за угла вылетел табунок мальчишек верхом на хворостинах и на всем скаку остановился под шелковицей, будто на что-то наткнулся. Послышались возбужденные голоса:
— Какая красивая!
— Первый раз такую вижу.
— Африканская. Точно.
— Вредное насекомое. Раздавить ее нужно!
— Ты что! Лучше на шелковицу выпустить. Пусть живет.
— Все листья пожрет… Дай я ее каблуком!
— Пошел отсюда!
Бородин увидел большую, ярко раскрашенную гусеницу. Изгибаясь и шевеля ворсинками, словно продергивая сквозь себя невидимый шнурок, она взбиралась вверх по хворостинке, подставленной мальчишкой.
— Вон кого нужно пожалеть! — сказал Бородин, обращая внимание ребят на стаю воробьев, прыгавших но дороге. Тощий воробышек чаще других топорщил крылья, балансируя на одной ножке.
— Без ноги! Без ноги! — закричали мальчишки.
Стая вспорхнула, и на дороге замешкался воробышек-инвалид, но изловчился и взлетел.
— Василий Никандрович… погоди!
К крыльцу подбежал разгоряченный Сайкин с кнутом в руке. На нем пиджак и яловые сапоги. Пот залил лицо, пыль густо набилась в гармошки голенищ, видно, мужик отмерил не один километр. Следом подошла Варвара — не спеша, оправляя на плечах кофту. Лица женщины не разглядеть, оно закрыто белым платком, как его повязывают степнячки от пыли и загара, оставляя открытыми одни глаза. Но и теперь Варвара не прочь порисоваться перед секретарем, пострелять смоляными глазами.
— А, Филипп, — без особой радости сказал Бородин, спускаясь ступенькой ниже. — А это кто? Никак не узнаю.
— Варвара, жена.
Бородин спустился еще на ступеньку, рассматривая Варвару.
— Помню, помню! Года три, а уже хитрая была девчонка. Чудил я, наряжал тебя теткой Семеновной, самогонщицей. Здорово ты смахивала на нее: руки в бока, живот вперед и переваливаешься, как утка. Забыла?.. Да ты хоть покажись! Вся укуталась.
