Бородин неопределенно пожал плечами. О научной работе в большой лаборатории он старался не думать, но не получалось: скучал по ней всегда, каждый день. А теперь от этого уже нельзя было уйти. Недавно он узнал, что есть вакансия в Киеве и Ленинграде. Но как посмотрят на его отъезд те, те и те? «Нашумел, толком ничего не сделал и уехал», — слышались ему укоряющие голоса.
В палисаднике снова затрещала ветка. Лида обернулась и долго смотрела в ту сторону.
— Не знаю, что со мной делается! Эта девчонка разбередила во мне прошлое, напомнила юность! — Лида раскраснелась и провела ладонями по лицу, словно умываясь, встала, подошла к окну. — Господи, как она меня разволновала. Кто она? Во мне что-то вдруг перевернулось, когда я ее увидела.
Бородин внимательно посмотрел на Лиду, наклонил голову, с какой-то цепкой медлительностью взялся обеими руками за спинку стула, покачал его на двух задних ножках как бы в раздумье, потом тихо заговорил:
— Жили через улицу от нас бездетные муж и жена, забыл фамилию, да ты их знаешь: учителя. Помню, как увидят меня, мальчишку, так и просияют. Часто зазывали к себе в дом. Усадят за стол и давай угощать разными вкусными кушаньями. И так просто не отпустят, обязательно с подарком. Оба проводят до порога: «Приходи и завтра!» Обернусь, а они все стоят на крыльце и смотрят мне вслед так, будто провожают в далекую дорогу. На всю жизнь запомнил их жалостливые, любящие взгляды. Мать меня даже ревновать стала.
Лида отошла от окна, села за стол, слушала, водя машинально вилкой по скатерти.
— Мы с тобой, Лида, сейчас те же учителя, — продолжал Бородин, покачивая стул, и на обхвативших спинку руках заострились, побелели косточки. — Почему так случилось? Не знаю. Не пойму. Я всегда мечтал о большой семье, куче детей, любящей милой жене, домовитой женщине, заботливой матери. И всегда готовил себя к такой семье, она была для меня, может быть, главным подвигом в жизни.
Лида подняла на Бородина глаза, переполненные слезами.
— А что получилось? Мне уже за сорок. Время ушло. На что ушло? На войну, на учебу, на лабораторные исследования, на суматошную работу. Почему-то всегда не хватало его на устройство быта. Все это откладывалось на будущее. Семья была надеждой, мечтой, которая согревала неустроенную холостяцкую жизнь. Но мечта оказалась призрачной. Семьи нет. Я даже завидую одному другу детства (Бородин хотел было назвать имя Сайкина, но снова передумал), который взял на воспитание девочку. Ведь я мог бы то же сделать, но почему-то не сделал!
— Я уже не рада, что сюда приехала, — сказала Лида со вздохом, водя вилкой по скатерти, и теперь это была другая Лида, милая, дорогая Бородину. Он присел сбоку, прислонился плечом к ее плечу, поводил щекой по щеке и почувствовал встречное нежное движение.
— Оставайся, — сказал Бородин и придержал бегающую по столу руку с вилкой.
— Это невозможно. — Лида отстранилась и вздохнула. Бородин сжал ее руку крепче:
— Оставайся!
— Нет, нет, это невозможно. Мне тут каждый человек, каждый дом, каждая тропа будут напоминать прошлое, растравлять душу… А ты еще не стар, встретишь хорошую женщину.
— Не говори так! Мы с тобой будем счастливы.
— Как те учителя из твоего детства?
Бородин отпустил Лидину руку, сразу потускнел и ослаб.
— Конечно, ты привыкла к другой жизни. Ты бежишь от семьи…
— Вася! Зачем ты это говоришь? Ты ведь знаешь, что это не так. Ну зачем тебе жена, которая больше не сможет родить тебе ребенка?
Чего же она желала? Зачем приехала? Просто повидать старого друга, родные места?
…В кабине мелькнуло ее лицо… улыбка, кивок головой… машина пропала в темноте. Бородин грустно смотрел ей вслед, потом заглянул в палисадник, обшарил кусты, вышел на дорогу и увидел вдалеке темную фигуру. На его торопливые шаги обернулась женщина, повела плечами:
— Помоложе поискал бы, секретарь!
«Волга» угорело неслась по проселку, и Бородин с трудом сдерживал в руках баранку. На краю хутора затормозил, развернул машину и резко остановил возле дома Сайкина. Дверь была не заперта. В передней комнате тихо, пусто; тускло светила лампочка, вокруг которой толклись два мотылька. В горнице на кровати, закрытый простыней по грудь, лежал хозяин. Бородина поразил его болезненный вид: щеки впали, отросла колючая, с проседью борода. Левое веко вдруг часто-часто задергалось, больной надсадно прохрипел!
— За душой моей пришел?
— За какой душой, Филипп? Что ты!
Бородин наклонился над кроватью, вглядываясь в исхудалое лицо. «Ой, ой, как он постарел! А ведь всего года на три старше».
— Душегубитель, — тряся головой, сказал Сайкин и отвернулся к стенке.
— Что ты за ересь несешь, Филипп?
— Знаю, зачем ты приехал в хутор…
Бородин насторожился.
— …чтобы меня со света изжить.
От неожиданности у Бородина перехватило дух.
— Ересь! Чушь!
Сайкин повернул к нему белое, без кровинки, лицо, и одно веко снова мелко-мелко задергалось.
— Ничего не вынюхаешь здесь. Ступай отсюда. Ступай, ступай!
— Хватит тебе чепуху молоть, Филипп! Я приехал к Елене. Где она?
— Девку тоже замучил. Что тебе от нее надо?
— Я тебя не понимаю, Филипп.
