Как-то вечером в хуторе Бородин побрел сам не зная куда. Встречались притаившиеся под деревьями и у калиток влюбленные. Они старались быть неузнаваемыми. Бородин поравнялся с домом Елены, подумал: а не постучаться ли? В другой, не такой поздний час вполне было бы уместно вызвать девушку на улицу или самому зайти в дом: мало ли на что нужен секретарю председатель! Но теперь веского предлога не находилось, и, постояв, поразмыслив, он пошел восвояси. Неподалеку, у телеграфного столба, увидел Елену с парнем. Может быть, и они видели, как секретарь битых пять минут торчал у калитки. Так и есть!
— Василий Никандрович, вы меня ищете? — спросила Елена.
Бородин похолодел, и собственный голос показался ему чужим:
— Нет, нет!
Елена повернулась к парню и что-то сказала. Парень молчал, наверное не желая выдавать себя. С Бородиным он не поздоровался, и тот прошел мимо. И облегченно вздохнул. Почему-то на секретарской должности ухаживание за юным председателем Бородин считал недопустимым. И в то же время нет-нет и вспомнится история в трамвае, и потянет к Елене…
— У того парня своя любовь, — сказала она, оправившись и уже смело взглянув на Бородина. — Вот какие наши дела, Василий Никандрович. — И взмахнула полевой сумкой, с виду беззаботная, ничем не связанная, вольная, как птица: «Смотрите, Василий Никандрович, и завидуйте!»
У Бородина шевельнулась то ли ревность, то ли зависть к тому неизвестному, кому могла достаться такая девушка. Того и смотри этот неизвестный выскочит из балки верхом на лошади, заарканит Елену и умчит в неведомые края, а Бородин останется ни с чем. Он почти до боли ощутил утрату и едва не крикнул: «Стой! Не отдам!»
Вихрь пронесся по кукурузе, и она колыхнулась волной, вот-вот выплеснет на дорогу, собьет с ног, утянет в зеленую пучину.
Елена подняла глаза к небу:
— Туча.
Прямо над головой повисло тяжелое облако и совсем недалеко, за бугром, от него вытянулись до земли темные полосы, быстро приближаясь. Крупные капли ударили по листьям. Кукуруза закачалась. Налетевший вихрь разметал ее во все стороны. На другом конце поля бабы подняли визг, стайкой побежали к полевому стану.
— Нету порядка у главного агронома, — сказал Бородин и взял Елену за руку. — Пойдем в машину!
Тарабанил по кабине ливневый дождь, оплыли водой окна, казалось, разразился всемирный потоп, но было не страшно, напротив, уютно и даже немного весело: пусть там себе льет, в кабине сухо и безопасно! Бородин поглядывал на исхудалое, загоревшее лицо Елены и думал: «Нескладная, беспокойная девушка! Ты и не знаешь, какой ты замечательный человек. И хорошо становится на душе, и вдвойне уверенней чувствуешь себя на свете, когда живешь рядом с тобой!»
Туча, словно тряпка, скользила по голубому стеклу неба. Окно расширялось, светлело, и вот уже брызнуло солнце, и весело заблестел «газик», обмытый дождем, и кукуруза, и речные плесы вдалеке.
Бородин завел машину. Потянулись поля, блеснула между камышей речка, захлестали по ветровому стеклу ветки в Качалинской роще, но не надолго: машина снова вырвалась на степной простор. И потому, что рядом сидела, о чем-то оживленно рассказывая, Елена, Бородин, как никогда прежде, почувствовал родными эти степи, словно получил здесь наконец постоянную прописку.
Оставив на дороге машину, они подошли к реке. Вода в заливчике была чистая и недвижная. С дерева сорвался дубовый лист и медленно опустился на воду, но двоим на обрывчике показалось, что он поднялся со дна: так зеркально блестела река. Бородин и Елена смотрели, как уплывает от них дубовый лист. Он долго держался у берега, то удаляясь, то приближаясь, и, захваченный круговертью возле затопленной коряги, чуть было не пошел ко дну, но вот его подхватила быстрина, вынесла на стрежень, и разлапистый лист стремительно понесся вниз по течению, выделяясь на воде буро-зеленой окраской. Провожая его взглядом, Елена думала: «А куда меня несет, к какому берегу? Хорошо бы заглянуть лет на пять вперед…»
После этой встречи каждый день она пробуждалась от чего-то легкого, светлого, что не оставляло ее и у рукомойника, и за завтраком. Первый раз она так близко, без посторонних, была с Бородиным и запомнила каждое его слово, каждый жест, а рука на плече будто до сих пор лежала. Он положил ее на какую-то секунду — просто, непринужденно, но Елена чутьем женщины поняла, что тогда подумал Бородин, и теперь, вспоминая об этом, краснела. Ей казалось, что все замечали ее выпиравшие ключицы. «Всем хороша— и добра, и лицом приятна, да худа уж очень», — подслушала Елена разговор двух хуторских кумушек. «Ничего. Выйдет замуж, враз поматереет», — сказала другая.
Елена досадовала, что никто не замечал ее стройных ног, ее в меру полных, округлых бедер, ее нежной белой кожи, которая розовела, чуть потрешь щеки ладонями. «Не огрубею ли я на председательской должности?»— с тревогой подумала она, вспоминая мужиковатых баб.
