Ослепительно вспыхнуло солнце, и все стало буднично, день начался, как обычно. Стало грустно, как-то неуютно, и Вася тогда сказал себе: «Это ушло мое детство». Странно, но это было именно так. До сих пор он помнил то утро и те слова, оказавшиеся очень верными.
В школе были бесплатные обеды, и ребята на суп сами копали картошку, молотили фасоль, а теперь вот на кашу чистили кукурузу. Вкусна кукурузная каша с кабаком, кто понимает! Кабак, или, как тут еще говорят, дурак, выбирают поувесистей (лучше всего на кашу с белой, мягкой корой — тыква кубанка, а красную, с твердой корой хорошо запекать, нарезав ломтями). Кабак оземь раскалывают пополам, откусывают кусочек. Если сладкий, выгребают белые семечки и — в духовку, пусть жарятся. Чуть подпаленные, они вкуснее подсолнечных. Лентами срезают с кабака кору, мякоть режут ножом на мелкие куски и — в кастрюлю. Долго парится, попыхивает кукурузная каша. Ее раздает пионервожатый. Нашлепает в оловянную миску почти с верхом, а посередине, в ямочку, нальет постного масла. За уши не оттянешь от такой каши.
Вася подошел к пионервожатому с миской:
— Добавки можно?
— Ха! Летчик. Я же говорю: ни за что не поднимется с земли, — ехидно крикнул Филипп. — Смотрите, хлопцы, как у него живот раздулся, и еще каши просит!
Вася покраснел, прижал к животу миску и, приниженный, пошел прочь.
— Подожди! Что ты как девица! — в сердцах сказал пионервожатый, догоняя Васю. Повернулся к Филиппу, пригрозил: — Я тебе язык оторву, остряк!
Да, вкус кукурузной каши многие ребята тогда, в трудные тридцатые годы, запомнили на всю жизнь.
Вася, давно порвавший дружбу с Филиппом, теперь просто возненавидел его. После обеда он подошел к Лиде:
— Я, наверное, отлуплю этого куркуля. Перестрену в каком-нибудь месте.
— Он же здоровый как дуб. Не справишься один.
— Здоров дуб, да с дуплом, — сказал Вася, вспомнив, что так же говорил отец об атамане Отченашенко.
— Я с тобой. Двоих ему не одолеть.
Она была бойкой девчонкой — вздернутый нос, русые волосы. Спереди они совсем выгорели и завивались в белесые искристые кудряшки. Синие-синие глаза словно тоже искрились, и в них было столько задора, чувства превосходства, что Вася величал ее княжной, и Лида не смущалась, сама понимая, что красива и ловка. Как и Вася, она не любила Филиппа. Однажды ей приснился сон — целое сокровище игрушек. До того осязаема была каждая вещь, что, проснувшись, она зашарила вокруг себя руками, не понимая, куда делось это богатство, и даже попыталась снова уснуть, чтобы вернуть потерянное. Но в окно громко застучали. Досадуя, Лида встала с постели, распахнула створки. Это был Филипп.
— Выходи! Чего покажу.
— А ну тебя! — Лида хотела закрыть окно.
— Постой. — Филипп заговорщицки оглянулся и понизил голос до шепота. — У меня тайна есть. Тебе раскрою, больше никому.
— Что еще за тайна?
— Про царский теремок.
— Выдумал же!
— Пойдем покажу. Красиво!
— Откуда он взялся?
— Колдун наколдовал.
Лида пожала плечами, но ее разбирало любопытство: похоже, что сон сбывался.
— Ладно. Сейчас уберусь, — сказала она, отходя от окна.
Филипп повел ее по берегу Ивы, по камышам, сквозь заросли терновника и вишни, к Качалинской балке. Они поднялись по стежке, выбитой овцами и козами, вдоль чистого ручья, к старым кленам. Над меловым обрывом, неподалеку от бившего из-под земли студеного ручья, в зелени кустов, темнел лаз. Филипп юркнул в него на четвереньках. Но Лида заколебалась: и любопытно и боязно.
— Полезай. Что тут есть, — позвал Филипп, шурша листьями, и Лида на корточках вползла в шалаш. После дневного света здесь было темно, она видела лишь белое глуповато-восторженное лицо Филиппа. В шалаше пряно пахло завянувшей травой, снаружи доносился плеск ключа. Глаза постепенно притерпелись, и Лида увидела на земле примятый овчинный зипун, а на сколоченном из жердей столике с неотесанными ветками — миску крупной спелой клубники. Похоже, что Филипп провел в шалаше не один день.
— Мировой теремок? — спросил он самодовольно.
— Какой же это теремок? Халабуда.
— Кому халабуда, а кому царский теремок, — сказал Филипп загадочно. — Давай здесь вместе жить, а?
— Выдумал же!
— А что? Не пропадем. Хочешь клубники? Я у тетки Семеновны на грядках набрал. Там ее пропасть. А голубей ела? Лучше курятины. — Он развернул лопуховые листья, и на жерди вывалились общипанные, зажаренные на костре тушки. Филипп первый принялся есть, кивая на стол: — Бери, что ты?
— Не хочу.
— Э, дурная. Знаешь, как вкусно. Бери!
Филипп развалился на зипуне, как добропорядочный хозяин. Но Лида поджала ноги, оплела их руками и голову положила на колени. Она перехватила какой-то странный, загадочный взгляд Филиппа, смотревшего на ее ноги, покраснела, вытянула моги вдоль шалаша и натянула на колени подол.
— Чего же ты не ешь? — приставал он, придвигая поближе к Лиде жареную тушку.
— Зачем ты голубей бьешь? — хмуро спросила она.
— А что? С голоду дохнуть?
— Живодер!
— Ха, живодер. Ну и пусть.
— Я тебе покажу, как голубей бить!
— Ха, покажет. Откуда ты взялась такая храбрая? Сейчас пойду еще наловлю. У меня силки есть.