В хутор Елена вернулась усталая, расстроенная. В голове — пустота, пустота… Заперлась в кабинете и бухнулась на диван. Навязчивая мысль о неминучей беде угнетала, тревожила, держала в постоянном напряжении. Елена худела, делалась раздражительной, терялась. Так бывает с возницей, выронившим вожжи на полном скаку лошадей. Возок помчался во весь опор. Где он остановится? Не свалится ли в овраг?
С улицы доносились отголоски хуторской жизни: прогромыхает, проскрежещет всем своим трехтонным грузом автомашина на дороге, и немного погодя в комнате дохнет бензином и пылью. Слышится отдаленный рокот мотора в степи, и на взгорье время от времени замаячит и пропадет трактор (а ночью в том месте блуждают два огонька)… Стоит закрыть глаза, как в памяти встает вереница людей, судьбы которых неожиданно сложно переплелись с судьбой Елены. Чаще всего она вспоминала Бородина, мысленно подолгу спорила с ним.
Поздно вечером он заехал в правление с Засядьволком, конечно уже зная о стычке на бригадном дворе. Елене было стыдно посмотреть секретарю в глаза. Она услыхала как сквозь сон, что он куда-то уезжает, вроде в Москву защищаться, но не отозвалась, находясь в соседней комнате, и почувствовала после его ухода ноющую боль под ложечкой. Было тяжело, нудно. Не день, не два, а вот уже целую неделю. И казалось, там, под ложечкой, вызревал нарыв.
Она встала, прошлась по комнате, и острая боль в мышцах бросила ее на диван. «Судорога, — подумала она. — Весь день на ногах, нужен покой. И ногам и голове. Дальше так невозможно, все идет кругом. То ли я плохой руководитель, то ли стихия подгадала к моему председательству…»
В окно было видно, как Бородин во дворе что-то говорил шоферу, потом полез в кабину. Шофер долго включал мотор, который прерывисто урчал и глох. А в голове Елены не было конца сражению. Мысли осаждали и штурмовали ее, как полчища врагов крепостные стены. Не много ли нам с детства твердят о скромности, которая, мол, откроет перед нами все двери в жизни, и почему-то стыдливо умалчивают о крутых дорогах? И вот мы, такие добрые и простодушные, удивляемся и не понимаем, что за тумаки попадают нам то в бок, то в шею, иной раз с такой силой, что мы летим кубарем. Встаем, отряхиваемся и снова улыбаемся ясными, добрыми глазами, снова ждем распростертых объятий и преисполненных любви чьих-то глаз… В юные годы ушибы вроде бы бесследно заживают, но вскоре обнаруживается, что это вовсе не так.
Многое передумала Елена, прослеживая и оценивая свою жизнь, свои поступки и дела. Она как бы открыла новую страницу жизни, увидела в ней хорошее и плохое, свои промахи и свои удачи…
Хлопнула дверца «газика», взревел мотор, озарилось светом окно, и по комнате метнулся трепетный, ищущий луч фары. Все стихло, лишь завывал в трубе ветер — монотонно, приглушенно и вдруг с грохотом и переплясом метнулся по железной крыше, словно кто-то сыпанул горсть гороха.
Рубцов искал сторонников, искал усиленно, испугавшись того неожиданного поворота, который получило дело. Он надеялся, что все ограничится разбирательством факта очковтирательства на свиноферме, что обвинят райком и сбудется его тайная надежда отмщения Бородину за прежние обиды.
Но отдельный случай очковтирательства показался Рубцову легковесным, надо было под него подвести солидную базу, доказать, убедить, что этот случай — результат вообще порочных действий райкома. Покопавшись в бухгалтерских книгах, поговорив с колхозниками, он нашел дополнительные факты. С этими данными отправился в областной центр. Но в области усомнились в достоверности написанного: не высосаны ли факты из пальца? — и подозрительно косились на Рубцова. Он словно очутился на канате, балансируя в одной руке докладной, в другой — своей карьерой. Равновесие неустойчивое, того и гляди полетишь вниз. И Рубцов срочно вылетел в колхоз «Среди вольных степей», чтобы расширить круг сторонников. Первая же новость о перепашке озимых (разумеется, с согласия райкома) и стычке Елены с бабами на бригадном дворе подняла в нем дух. Похоже, что многие колхозники были настроены враждебно.
«Ишь ты какая! — подумал он с негодованием. — Озимые смела глазом не моргнув. Ну подожди же!»
В безлюдной почтовой конторе, закрытой на обед, подтянутый и строгий Рубцов вдумчиво слушал Сайкина. Руку с папиросой после каждой затяжки он плавно относил в сторону и дым выпускал вверх, чтобы не попасть в лицо собеседнику. В противоположность ему Сайкин взволнованно жестикулировал:
— Я это дело так не оставлю, Дмитрий Дмитриевич. Если вы не примете меры, поеду сам в область!
— Для мер нужны основания…
— Мы создадим комиссию. Весь колхоз нас поддержит.
— Вот это дело!
— Прошу и вас присоединиться.
Рубцов с усердием раздавил папиросу о косяк двери.
— Вот что, Филипп Артемович, ты прежде всего не горячись. Собери веские данные, представь на рассмотрение правления. Заручись поддержкой снизу. Это очень важно.
— Боюсь, что впустую будут мои хлопоты. Вы бы, Дмитрий Дмитриевич, намекнули товарищам в области. У вас же там есть кому.
Рубцов нервно шевельнул губами: