Но тут раздался ужасающий скрежет железа, свист резиновых скатов, сдирающих протекторы об асфальт, и едва он отпрянул, как красное тело автобуса пронеслось вплотную, обдав его холодом ветра и удручающим запахом жженой резины.
Он побежал, скрылся под темными, с молодой листвой деревьями сквера и остановился, чуть углубившись в него. Чувствуя мокрую спину под рубашкой, которая странно отделилась от тела, он присел, трудно приходя в себя. И когда он пришел в себя, то первым, о чем подумал, было не то, что он только что прошел на волосок от смерти, а то, что смерть угрожает ей, Инке. Только сейчас до него дошел весь страшный смысл всего, что произошло и что завершится, может быть, совсем скоро. Почему он до сих пор не думал об этом? На что надеялся? Это его душевная тупость или неприличное его возрасту легкомыслие?
— Что с тобой? На тебе лица нет… — заволновалась дома жена.
Он сказал:
— При смерти мой очень близкий друг…
Жена не стала ни о чем расспрашивать. Она давно видела, что с мужем что-то происходит, что стал он совсем не тот, каким был, но она знала, что он сильный и все переборет, что не стоит лезть ему в душу. Она ведь ничего не изменит, если он не захочет сделать это сам.
В институте не прошло мимо глаз, как директор изменился за одну эту ночь. Осунувшееся, посеревшее лицо было усталым и отрешенным, взгляд тоскующих глаз не поднимался от стола, и, казалось, не замечал ничего вокруг.
Он все время чувствовал, что рубаха не касается спины, и было странно ощущать расстояние между полотном и телом. Вчерашний запоздалый страх, что ли, не проходил?
В тот день заседал ученый совет. Он вел его сам и был мрачен и подавлен, казался больным, с великим трудом сосредоточивал внимание на высказываниях сотрудников. Он знал каждого из них. В большинстве это были талантливые люди, ему всю жизнь везло на талантливых людей. Обычно было интересно слушать их. У каждого из них короба самых неожиданных идей. Он радовался их росту, а порой немножко завидовал: они были молоды, умны, образованны. Но сегодня он с трудом слушал их. Ему казалось, что каждый из них постепенно, с его помощью превращается в сверхчеловека, которому нет дела до земных, обычных человеческих переживаний. Они мыслили лишь вечными категориями. И это все больше начинало раздражать его сейчас. Его глаза то и дело застилал красный туман. Может, это видение вчерашнего красного автобуса, так напугавшего его? А может, это тот красный дом, вернее, всего-навсего один его угол, видимый с улицы, тот дом, который и принес несчастье? Он пытался отогнать воспоминание о том доме, ввести в заблуждение частичку своего мозга, которая так упрямо помнила о нем, убедить, что не было никакого дома. Ему порой удавалось добиться результата, но это только на время. Память нельзя обмануть.
Однажды они ехали в троллейбусе по Новослободской. Инка была заметно взволнована. Он видел, как рука, державшая сумочку, была напряжена и вздрагивала.
— Я здесь выйду, — сказала она. — Заказала шляпку. В том доме, видишь, красный угол во дворе, живет замечательная шляпница.
И облизала пересохшие губы.
Он еще ничего не понимал. И не знал.
…Чуть ли не весь день она была на работе. Уже к концу она позвонила ему и сказала:
— Мне на полчаса нужна твоя машина. Не обижайся, что прошу…
У нее был дрожащий голос, слабый и чужой.
— Что с тобой? — заволновался он.
— Пустяки. Вдруг поднялась температура… Боюсь, что в автобусе сейчас толкучка страшная, а такси не скоро найдешь.
— Тебя проводить?
— Нет, что ты! — испугалась она.
Он уже не слышал, что говорили его сотрудники. Он был во власти воспоминаний и переживаний, под страхом ожидания неизбежного.
«У нее перетонит. Мы делаем все», — вспомнил он слова врача, женщины с топорным лицом, но все понимающим сердцем.
Он хотел добиться у Инки ответа, почему она решилась на это. Ребенка он помог бы ей вырастить и воспитать. Он мог бы просто взять его. Разве жена не поняла бы? А если бы не поняла, он все равно взял бы его. Наконец, если уж Инка не хотела ребенка, она могла бы лечь в больницу. По закону, кому какое дело? Не легла в больницу.
— Я сама, сама виновата. Ты не мучай себя.
— Скажи, кто та сволочь?
— Он не сволочь… Он хороший старикан. Он не виноват.
— Я отдам его под суд!
— Нет, ты дашь мне слово, что ничего не сделаешь. Ты не видел того дома и ничего не знаешь. Дай слово!
— Я такого слова не дам.
— Дай, прошу! Не мучай меня! Твое обещание сильнее всякого лекарства. А то… а то ты убьешь меня.
Он помолчал, все еще не уступая.
— Почему ты не захотела все сделать по закону?
— По закону… Разве я по законам жила. Да и как я могла тебя подвести? Надеялась, ты не узнаешь, никто не узнает… А что вышло?
Он долго сидел молча.
— Будь по-твоему, — наконец согласился он и дал ей слово, которое она от него требовала.
Но память не заставишь замолчать никакими словами. Ничем не заставишь замолчать.
