— А как тогда ты объяснишь то, что после разговора со своим этим… Воронцовым ты прошла к Эдуарду Сергеевичу, заперла дверь и… Вот мы через два часа только сюда зашли… дверь сломали.
— И что? — пролепетала я.
— То! Рощин уже давно готов был, а ты на полу валялась! И никто… слышишь, никто не мог попасть в эту комнату, минуя нас! Никто! Разве что какой-нибудь человек-невидимка, который в придачу ходит сквозь стены… как Дэвид Копперфилд какой-нибудь!!
— Ничего не понимаю. Ты говоришь, что я прошла в комнату и заперлась?
Дубнов как-то странно — не столько злобно, сколько пристально-удивленно — посмотрел на меня и отозвался:
— Ты еще спрашиваешь?
— Спрашиваю. А вот тебе не кажется, Сережа, что эта история началась не сегодня, а гораздо раньше?
— Когда?
— А тогда, когда убили Олега Денисова. В поезде.
— Что ты имеешь в виду?
— Только то, что всякий раз, когда происходили подобные события, на горизонте оказывались господа Ковалев, Немякшин и их собутыльник — господин Крылов, отсыпающийся сейчас в домике.
— А-а… вот ты о чем, — сдавленно проговорил Дубнов и, схватив меня за руку, буквально поволок за собой через несколько комнат длинным коридором, утопающим в пушистом, совершенно скрадывающим шаги ковре.
Он втащил меня в маленькую комнатку, смежную с довольно просторным, ныне пустующим залом. Вероятно, этот зал предназначался под стрип-шоу, а комнатка, одна из нескольких подобных, — для оказания интимных услуг VIP-клиентам.
…Но сейчас в этой комнатке у стены лежали два полураздетых тела. Мужских.
Нет, это было вовсе не игрище педерастов. Хуже. Гораздо хуже.
Над парнями стоял внушительных размеров здоровяк, рыжеволосый, с приплюснутым носом, прижатыми к голове ушами и пудовыми кулачищами дипломированного боксера. В его руках была бейсбольная бита.
Я узнала этого человека: именно про него рассказывал мне в поезде Олег Денисов и потом говорил, что я могу видеть его в Сочи. В санатории «Полярный круг».
Зверек. Данила Зверьков. «Бык».
Один из лежащих на полу людей простонал и повернул голову. И я узнала в нем Костю Ковалева. Хотя узнала — это громко сказано: сквозь кровавую маску, в которую было превращено лицо Кости, сложно было разглядеть уже примелькавшиеся, казалось бы, его черты.
А второй был Паша Немякшин.
— Значит, про Ковалева с Немякшиным вспомнила, бля? — рявкнул Дубнов. — Вот они, хлопчики! Мы их тут порасспросили кое о чем с пристрастием. Кое-что интересное узнали. Например, то, как они подложили немного пластида в скутер Бизона и как этот, Ковалев… швырял гранату в окно Эдуарда Сергеевича. Бросок-то у парня хороший, в юношеской сборной России по водному поло был, оказывается. А ответственные поручения им давал не кто иной, как Боря Крапивин. Правая рука Кальмара и по совместительству двоюродный брат вот его… Ковалева.
Я приоткрыла рот.
— Че-нибудь еще сказали? — повернулся к Зверьку Дубнов. — Ничего… нет?
— Да я… типа… в общем, они, по ходу, говорить уже так… не очень.
— Понятно. Бар-р-ран! Сказал же тебе — аккуратнее. А ты вон что — бейсбольную биту взял… ас-сел! Да… тебе в бейсбол надо играть, придурку. Это, как говорится, от слова «бей» да еще от слова «боль». Н-да… болван. Один такой тоже любил поиграться с бейсбольной битой… теперь валяется в морге в Туапсе.
— Кто? — тупо спросил Зверек.
— Да Белый.
— Белый?
— Денисов Олег. Его ж кончили в поезде, когда он в Сочи ехал. Вот с этими уродами вместе.
Я перевела взгляд со Зверька на Дубнова, и вдруг перед моими глазами всплыла похожая картина почти трехмесячной давности: я вхожу в приоткрытую дверь квартиры, в которую незадолго за этим вошли Дубнов и Денисов — «навестить друга», как они сказали, — вижу кровоподтеки на полу прихожей, словно кого-то ударили, а потом вытащили тело из прихожей в какое-то другое место.
А потом — потом точно такая же картина, как сейчас. Распростертое на полу, в луже крови искромсанное тело, изуродованное, распухшее лицо. Да… только сейчас два человека вместо одного.
Тогда я не особенно ужаснулась увиденному: в конце концов, в моей жизни приходилось видеть и не такое, да и сентиментальность мне вообще чужда. Если за дело, то можно применять любые методы.
Но сейчас все повернулось по-другому и предстало в совершенно ином свете.
Я повернулась к Дубнову и спросила — то, что, казалось бы, должно интересовать меня меньше всего:
— А кто был тот человек… тогда, в Питере?
Замечательно, что Дубнов понял меня сразу, буквально с полуслова. Ну конечно, Сергей Иваныч в плане сообразительности всегда был не чета подавляющей части своих подчиненных. Лицо Дубнова искривилось мгновенной кривой усмешкой, а потом губы выдавили:
— А… вспомнила. Ассоциативное мышление хорошо работает, да? Ну тогда сама подумай. Кто это мог быть?
Думала я недолго. Совсем чуть-чуть. Вернее, фамилия давно вызрела у меня в мозгу и теперь сорвалась с языка, как переспелое яблоко с ветки:
— Калиниченко… Дима Калиниченко.
