— Могли бы свои ноги подогнуть.
Переглянулись с Вовкой и слегка ноги вбок подтянули — он в одну сторону, я в другую.
Дядька говорит:
— Смотрите, смотрите, издеваются, а? Над взрослым человеком издеваются. Молодчики какие. У меня двое сыновей, и за подобные шуточки я им спуску не даю. Посмотрите, граждане, они, ей-богу, норовят, чтобы мы об их ноги споткнулись.
Какая-то старушка говорит:
— У них что-то есть в ногах, мать честная.
— Чего у них там может быть в ногах? — говорит тот дядька и смотрит на наши ноги.
— Ой, честное слово, дуло какое-то, — говорит бабушка, — дуло.
Мы с Вовкой встаём, изо всех сил помогая друг другу, и выходим на площадку. Не хватает, чтобы весь вагон на нас внимание обращал.
— У них что-то в штанинах, совершенно верно, — замечает один пассажир, — смотрите, как они идут, какая у них подозрительная походка.
— Вы у них верно дуло видели? — спрашивает тот дядька. — Что за дуло?
— Ай, я не знаю, — сказала старушка, — может, мне показалось.
Понемногу в вагоне успокоились. Не надо нам было садиться, стояли бы на площадке, никто бы не заметил.
Сошли с электрички.
Идти дальше так невозможно. Купили сегодняшние газеты, завернули автомат и карабин. По одному карабину в штанах оставили.
Попрощались с Вовкой.
Возле дома стоял Ливерпуль.
— Откуда плетёшься? — спрашивает.
— Вы теперь без повязки ходите? — спрашиваю. — Брату моему отдали, а как дежурить ходите?
— Тьфу, — говорит, — твоя повязка, будто я без неё дежурить не могу. Без повязки я могу дежурить, а вот повязка без меня не может. Мальчонке будет радость. Отстань ты со своей повязкой.
Я уйти хотел, а он меня остановил:
— Постой, постой, чего это у тебя в штанах?
— Ничего там нет, отпустите.
— Эге… в штаны чего-то спрятал, а ну-ка, ну-ка подойди, небось стянул чего?
Я бы от него вырвался и убежал, если бы в штанине у меня не карабин.
Он похлопал меня по ноге своей палкой и удивился:
— Чего это там у тебя звучит? Отвечай, что это у тебя в ноге звучит?
— Ничего, — говорю, — не звучит.
— А в руках у тебя покажи.
Ну и влип. Как быть? Обидно. Возле самого дома попался…
— Зайдёмте, — говорю, — в парадное, здесь неудобно, чтоб другие не видели. А то скандал будет.
Пошли с ним в парадное. Я ему и сознался.
— Автомат у меня, — говорю, — в газете. Немецкий пистолет-пулемёт.
Он как разозлится:
— Ты мне брось шутить! Я тебе не мальчик! Я тебе дед, а ты мне внук, да я таких внуков иметь не хочу, пошёл вон! Нет, погоди, показывай!
Я развернул газеты, отошёл, газеты бросил, направил на него автомат и как заору:
— Руки вверх!
— Тьфу ты! — говорит Ливерпуль и поднимает руки. — А ну, покажь!
Неужели, думаю, отнимет. Попрошу, может, не отнимет, внутри ведь автомат пустой, одна болванка.
А он повертел его в руках, понюхал, вернул мне.
— Тьфу, гадость. Фашистом пахнет. Где ты его достал?
— На свалке.
— А в брюках что?
— Карабин.
— Ну и катись, — говорит, — со своим дрянным фашистским ржавым обломком на все четыре стороны.
Я поднял с полу газеты. Аккуратно свернул их. И стал подниматься по лестнице, подтягивая ногу с карабином. А он смотрел мне вслед.
— Ну и шутник, — сказал он.
— Не шутник я, дядя Ливер, — сказал я, — вот научусь стрелять, устроим мы вместе с Вовкой неприступную оборону, тогда увидите вы, дядя Ливер, как меня шутником называть.
Каждый раз Вовка заходит за мной перед школой. Но сначала интересуется патронами. Поди их достань, отечественные патроны! В классе с Вовкой нас рассадили, и теперь я сижу с Толиком. Но как прозвенит звонок, мы сейчас же друг к другу и о патронах начинаем. «Вашей дружбе, — сказал учитель, — можно позавидовать, но о вашей дисциплине можно пожалеть». Пожалел бы нас Пал Палыч, достал бы нам патроны…
Опоздали с Вовкой в класс, стоим за дверью и проблему патронов обсуждаем. Фронт близко, а мы без патронов. Лучше в класс не пойдём в таком случае, мало ли может быть в военное время уважительных причин. Домой Вовке нельзя, бабушка изведёт, а ко мне можно. Карабины проверим, на каски полюбуемся. Недавно их со свалки принесли, с орлами, с фашистскими знаками.
…Во дворе, на ступеньках бомбоубежища, дядя Павел играл с управдомом в шашки. Дядя Павел вернулся с войны, ходит с палкой, в военной форме без петлиц и носит жёлтую нашивку тяжёлого ранения. Никто с нашей улицы не возвратился ещё с войны и не носил такой нашивки. До войны он возил хлеб с пекарни. Мы бежали гурьбой за его фургоном и цеплялись сзади. Фургон останавливался у магазина, и мальчишки разбегались в разные стороны. От горячего хлеба шёл пар, и он вкусно пахнул. Сейчас Павел был инвалид. До сих пор мне не приходило в голову спросить у него патроны. Неужели он с фронта не привёз ни одного патрончика? Но как спросить? Управдома куда-то позвали, и я заменил его. Дядя Павел расставил шашки.
— Сознайтесь, — сказал он вдруг, подняв голову и разглядывая нас, — вы ко мне цеплялись за фургон?
— Цеплялись, — сознались мы, — да когда это было.
Он даже обрадовался, что мы к нему до войны на фургон цеплялись.
— Не гнал я вас, ребята, верно?
— Когда гнали, а когда и нет.
