Щурясь, сотник взглянул на клонящееся к закату солнце, на длинную черную тень каменной бабы, протянувшуюся, казалось, через всю степь… Ну, не через всю, а через маковое поле пролегла! Значит, часов пять – точно. Скоро – вот прямо сейчас уже – должны были явиться все. С уловом или без… Посмотрим…
Услыхав стук копыт, Михайла приподнялся в седле, увидев внезапно появившихся всадников во главе с урядником Велимудром. Всадники быстро приближались, вот уж стало возможным рассмотреть до боли родные и знакомые лица… весьма опечаленные…
– Господин сотник… – подъехав ближе, поник головою Велька. Рыжая челка его упала на грудь – тоже словно грустила.
Михайла лишь хмыкнул, оглядев воинство:
– Вижу, неудачно…
– Да мы ж его захватили! – встрепенулся урядник. И тут взор его угас. – Но потом…
Сотник вскинул глаза:
– Ускакал?
– Убили… Были вынуждены. Он пытался, да… Кабы не Трофим – так бы и удрал… – махнув рукой, пояснил Велька. – В балке его прижали… взяли на аркан – сам же и запросил пощады! Все улыбался, кивал… А потом резко так прыгнул! Сбил Глузда, и в седло… Хорошо – Трофим… стрелою… Прямо в сердце!
– Ворошиловский стрелок – что тут скажешь… – сотник цинично сплюнул. – Но, вообще-то, всегда командир виноват…
Дернулись, взвились рыжие локоны…
– Так точно, господин сотник…
– Вечером пойдете за наказанием…
– Есть.
Слава богу, Ермилу повезло куда больше. Впрочем, повезло – неуместное слово, в данном случае все рассчитано было.
Они все и явились, вот тут же, всем «десятком», с посыльной Ланой… И пленник имелся – «язык». Только слишком уж юный – лет, верно, десяти. Босой, полуголый – в одних портах. Волосы – соломой, синие глаза сияют, потрескавшиеся губы растянуты в восторженной улыбке… Татуировка не левом плече – какая-то руна. Половцы их знали…
– Кикшмер-обы, куреня кишкмер – раб, – ткнув пальцем в татуировку, перевела Лана.
– Там водопой, за солончаками, – кивнув, Ермил быстро пояснил: – Обмелевшая такая речка. Людям пить нельзя, но скоту… Вот мы и решили – вдруг да кто скот пригонит? На такую-то речку – только самые бедняки… Так и вышло! Этот вон – баранов пригнал… Мы трех прибрали!
Отрок оглянулся на своих парней, весьма веселых… Трофейные бараны, связанные по копытам, висели, словно переметные сумы.
– Молодцы! – одобрил сотник. – Еще и шашлык поедим. Пленника допросили?
– Ну да – Лана с Войшей расспрашивали… Он же по-русски – никак…
Дальше доложила Добровоя:
– Вежа их у старого брода кочует, там земли плохие, большей частью – солончаки. Река же пока полноводна… еще с месяц такой будет. Главный их хан – Конджак – выше по реке кочевье имеет. Дюжина больших кибиток. Скота – без счета. И тысяча воинов.
– Тысяча? – засомневался Михайла. – Что-то для дюжины-то кибиток маловато будет. Поди, врет… Э, бала! Ийи гюнльер!
Сотник перешел на половецкое – тюркское – наречие. Насколько смог выучить. К немалому удивлению сотника, юный пленник его прекрасно понял и что-то затараторил в ответ… Но тут уж не смог понять сам Михаил, да и почти все, кроме Ланы. Та и переводила.
– Зовут его Анчак, он раб у Кикшмера-обы, вождя куреня. Живут небогато. Три кибитки есть – все по четыре колеса, маленькие. Сейчас одни женщины остались, все воины во главе с вождем уехали к этому вот их главному, Конджаку. А уже потом – к Боняку, хану верховному, подадутся… Или куда Боняк пошлет.
– Спроси – он самолично воинов Конджака-обы видел?
– Бала, чокук… Нет! Лично не видел. Только слышал от погонщика Юрепы. Погонщик тоже с вождем ушел.
– Поня-атно… Ну хоть что-то вызнали…
Так же сотник доложил и по возвращении в походный лагерь, в ставку воеводы Охрятьева. Прямо с порога, едва вошел в шатер…
– Хоть что-то, говоришь? – подняв глаза, Федор Анисимович поправил горевшую в серебряном шандале свечку. – А почто глаза сверкают? Давай, давай, выкладывай, «козу водить» со мной не пройдет!
Внимательно выслушав доклад, Охрятьев задумчиво забарабанил пальцами по столу.
– Значит, вот они где – выше по реке… Вежа Кикшмера-обы, говоришь – три кибитки?
– О четырех колесах.
