Когда Оденигбо садился в машину, Оланна сказала: «Наверняка ее уже похоронили». А потом, дожидаясь Оденигбо на веранде, она жестоко корила себя за то, что не нашла нужных слов. «Наверняка ее уже похоронили». Какая холодная фраза. Оланна действительно была уверена, что Аньеквена, двоюродный брат Оденигбо, похоронил Матушку. Послание Аньеквены, переданное через солдата в отпуске, было кратко: Аббу взяли, он пробрался туда, чтобы вывезти кое-что из вещей, и нашел Матушку мертвой, с пулевыми ранами, у стены дома. Больше он ничего не сообщал, но не мог же он оставить труп Матушки стервятникам.
Те часы ожидания Оденигбо изгладились у Оланны из памяти, осталось лишь ощущение слепоты. Ей знаком был страх потерять Малышку, Кайнене или Угву, она смутно предчувствовала будущие утраты, но мысль о смерти Оденигбо не посещала ее никогда. Никогда. Без него она не представляла жизни. Когда он возвратился далеко за полночь, в облепленных грязью башмаках, Оланна поняла, что прежним он уже не станет. Он попросил у Угву стакан воды и сказал ей очень спокойно: «Меня то и дело разворачивали, и я спрятал машину и пошел пешком. Кончилось тем, что какой-то биафрийский офицер пригрозил, если я не поверну назад, пристрелить меня и избавить вандалов от хлопот».
Оланна прижалась к нему и зарыдала. Радость, что он жив, была отравлена отчуждением.
— Я не пропаду, нкем, — заверил Оденигбо. Однако он больше не ездил с агитаторами по деревням, зато каждый вечер стал наведываться в бар «Танзания», а домой возвращался безмолвный, с плотно сжатыми губами. А когда все-таки говорил, то сокрушался о своих неизданных научных трудах, оставшихся в Нсукке, — их было почти достаточно для профессорского звания, а теперь неизвестно, что сделали с ними вандалы. Оланна понимала глубину его скорби — ведь ему не дано узнать, как погибла Матушка, — но не ощущала себя сопричастной его горю. И может статься, это ее вина. Не хватило у нее внутренней силы, чтобы добиться права скорбеть вместе с ним.
Приехал Океома выразить соболезнования.
— Я узнал, что у вас случилось, — сказал он, когда Оланна отворила дверь. Обнимая его, глядя на неровный, воспаленный шрам, тянувшийся от подбородка к шее, она думала, как все-таки быстро разносятся вести о смерти.
— Мы так и не поговорили с ним по-настоящему, — пожаловалась Оланна. — Он несет всякий вздор.
— Оденигбо всегда боялся выдать свою слабость. Не суди его строго, — успел шепнуть Океома, прежде чем вышел Оденигбо. Они обнялись, похлопали друг друга по спине. Океома заглянул ему в глаза: — Ндо. Соболезную.
— Никак не ожидала она такой смерти, — заговорил Оденигбо. — Мама так и не поняла, что идет настоящая война и жизнь ее в опасности.
— Что было, того не вернешь, — проговорил Океома. — Мужайся.
В комнате повисло хмурое молчание.
— Джулиус принес молодого пальмового вина, — сказал Оденигбо. — Сейчас его везде разбавляют водой, но это отличное.
— Успею попробовать вино. Где тот виски «Уайт Хоре», что вы приберегаете для особых случаев?
— Почти допили.
— Значит, я допью, — сказал Океома.
Оденигбо принес бутылку, и они сели в гостиной, где тихонько работало радио и витал запах супа Угву.
— Наш командир хлещет его как воду. — Океома тряхнул бутылку, проверяя, сколько осталось.
— Как он тебе, ваш командир, белый наемник? — поинтересовался Оденигбо.
Океома, метнув виноватый взгляд на Оланну, отвечал:
— Опрокидывает девиц прямо на улице, на виду у солдат, не выпуская из рук мешка с деньгами. — Он отхлебнул из горлышка, поморщился. — Мы бы запросто отвоевали Энугу, если бы он нас слушал, но он мнит, что знает нашу страну лучше нас. Начал конфисковывать машины с гуманитарной помощью. А на той неделе грозился Его Превосходительству уйти, если ему не заплатят. — Океома снова хлебнул из бутылки. — Два дня назад я вышел в штатском, так на дороге меня остановил ополченец и назвал дезертиром. Я ему пригрозил: еще раз услышу — узнаешь, чем коммандос отличаются от обычных солдат! Я ушел, а он смеялся мне вдогонку. Представляете? В прежние времена никто бы не посмел потешаться над коммандос. Надо срочно что-то менять, иначе потеряем престиж.
— Зачем платить белым, чтобы сражались за нас? — Оденигбо откинулся в кресле. — Среди нас немало истинных бойцов, готовых отдать жизнь за Биафру.
Оланна встала.
— Давайте поедим, — предложила она. — Ты уж прости, Океома, что суп у нас без мяса.
— «Прости, что суп без мяса», — передразнил Океома. — Я ведь не в мясную лавку пришел.
Угву расставил тарелки с гарри.
— Океома, сними, пожалуйста, гранату, раз уж мы за столом, — попросила Оланна.
Океома отстегнул с пояса гранату и положил в угол.
Сначала ели молча, лепили из гарри шарики, макали в суп.
— Откуда у тебя шрам? — спросила Оланна.
— Пустяки. — Океома тронул бугристый шрам. — С виду страшный, а на самом деле ерунда.
— Тебе надо вступить в Лигу биафрийских писателей. Будешь ездить за границу, рассказывать о нашей борьбе.
Не дослушав, Океома возразил:
— Я солдат.
— Ну хотя бы одно стихотворение для нас у тебя есть в запасе?
Океома проглотил шарик гарри и покачал головой:
— Нет.
