– Я их никогда не слушаю.
– А я слушаю Лагос и Кадуну чаще, чем Радио Биафра. Врага надо знать в лицо.
Вошел Харрисон, снова поклонился:
– Мадам, принести выпить?
– Послушать его, так у нас здесь целый винный погреб, в этом-то недостроенном доме, – буркнула Кайнене, взбивая пальцами парик.
– Мадам?
– Нет, Харрисон, не надо. Мы уезжаем. Не забудь, обед на двоих.
– Да, мадам.
У Оланны мелькнула мысль о Ричарде – где он может быть?
– Харрисон – самая церемонная деревенщина на свете, – сказала Кайнене, заводя машину. – Знаю, ты не любишь слово «деревенщина».
– Не люблю.
– Но ведь он такой и есть.
– Все мы здесь деревенщины.
– Неужели? Слышу голос Ричарда.
У Оланны пересохло в горле.
Кайнене метнула на нее взгляд.
– Ричард сегодня уехал ни свет ни заря. На будущей неделе он собирается в Габон, в центр лечения квашиор-кора, и сказал, что нужно сделать кое-какие приготовления. Но по-моему, он улизнул так рано от тебя.
Оланна поджала губы.
С уверенной беспечностью Кайнене вела машину по рытвинам, мимо пальм со срезанными листьями, мимо крестьянина с козой на веревке – оба кожа да кости.
– Тебе когда-нибудь снится тот калебас с головой ребенка? – спросила Кайнене.
Глядя в окно, Оланна вспоминала узор из косых линий на калебасе, закатившиеся детские глаза.
– Я не помню своих снов.
– Дедушка так говорил об испытаниях, выпавших на его долю: «Что меня не убило, то сделало мудрее».
– Помню.
– Есть вещи настолько непростительные, рядом с которыми все остальное – пустяки, – сказала Кайнене.
В наступившей паузе что-то давно, казалось, окаменевшее ожило в сердце Оланны.
– Ты меня поняла?
– Да.
Возле научного центра Кайнене остановила машину и попросила Оланну обождать. Через минуту вернулась и завела мотор – нужного ей человека на месте не оказалось. Оланна молчала до самого лагеря беженцев, расположенного в бывшей начальной школе. Стены корпусов, некогда белые, теперь облупились. Беженцы во дворе подошли поздороваться с Кайнене и поглазеть на Оланну. К машине приблизился молодой стройный священник в линялой сутане.
– Отец Марсель, это моя сестра-двойняшка, Оланна, – представила Кайнене.
Священник явно был удивлен.
– Добро пожаловать, – сказал он и зачем-то добавил: – Вы совсем не похожи.
Стоя под огненным деревом, он рассказывал Кайнене, что в лагерь прислали мешок креветок, что Красный Крест приостановил доставку продуктов самолетами, что заезжал Инатими с кем-то из Союза освобождения Биафры и обещал вернуться чуть позже. Кайнене что-то отвечала, а Оланна почти не слушала, наблюдая за сестрой, дивясь ее энергии и уверенности.
– Пойдем на экскурсию, – сказала Кайнене, когда ушел отец Марсель. – Начнем, как всегда, с бункера. – Показав Оланне бункер – наспех вырытую яму, крытую бревнами, – Кайнене двинулась к зданию в дальнем конце двора. – А теперь – к точке невозврата.
Оланна последовала за ней. У первой же двери ее сразило зловоние. От смрада затошнило, вареный ямс, что она ела на завтрак, запросился обратно.
– Не хочешь – не заходи, – сказала Кайнене, приглядываясь к ней.
Желания не было, но Оланна чувствовала, что обязана зайти. Смрад шел непонятно откуда, но заполнял все, сделался почти зримым, висел грязно-бурым облаком. Оланна была близка к обмороку. В первой из классных комнат около дюжины человек лежали на бамбуковых кроватях, на циновках, на полу. Ни один даже не пытался отгонять жирных мух, никто не двигался, кроме ребенка у самой двери – он крутил руки то так, то эдак. Он походил на обтянутый кожей скелет, даже скрещенные руки казались плоскими. Кайнене окинула быстрым взглядом комнату и повернула к выходу. За дверью Оланна глотнула воздуху. В следующей комнате ей показалось, что даже воздух у нее в легких загрязнен, хотелось зажать ноздри, чтобы не травиться дальше. На полу сидела женщина, подле нее двое детей. На вид нельзя было угадать их возраст. Они лежали голые: рубашки на раздутых животах не застегнулись бы. Кожа на боках и ягодицах свисала складками, на макушках – пучки рыжеватых волос. Взгляд Оланны встретился с пристальным взглядом матери, и Оланна быстро отвела глаза. Согнав с лица муху, Оланна со злостью подумала, что в отличие от людей здешние мухи откормленные, полные жизни.
– Та женщина умерла, ее надо унести, – сказала Кайнене.
Оланна пришла в ужас: мертвецы так не смотрят. Но Кайнене говорила о другой женщине, лежавшей ничком на полу; к ней льнул истощенный малыш. Кайнене забрала ребенка, вышла на улицу, крикнула отцу Марселю, что еще одного надо хоронить, и села на крыльце с малышом на руках – он даже не заплакал. Кайнене пыталась засунуть ему в рот мягкую желтоватую пилюлю.
– Что это? – спросила Оланна.
– Белковая таблетка, на вкус – та еще гадость. Я тебе дам для Чиамаки. На прошлой неделе дождались от Красного Креста. Не хватает, конечно же, я берегу для детей. Что толку давать всем подряд – все равно большинству не помогут. Но этого малыша, возможно, и удастся спасти, как знать.
– Каждый день умирают?
Кайнене опустила взгляд на ребенка.
