Мальчишка рыдал. Лицо его показалось Угву знакомым – наверняка один из соседских ребят, бегавших до рассвета к скважине за водой. Угву было жаль его, но в то же время в нем поднималась злоба, потому что слезы пацана подтверждали безнадежность их положения. Их в самом деле забрали в армию. Их в самом деле пошлют необученными на фронт.
– Ты что, не мужчина? – бросил Хай-Тек. – Что ревешь как девчонка?
Мальчишка плакал, уткнувшись лицом в ладони. Усмешка Хай-Тека сменилась издевательским хохотом.
– Гляньте на него, не хочет драться за правое дело!
Угву молчал; от смеха Хай-Тека и запаха джина его замутило.
– Я провожу реконсервировку! – объявил Хай-Тек, переходя на английский.
Угву тянуло поправить: «рекогносцировку». Малолетке не помешало бы взять пару уроков у Оланны.
– У нас батальон саперов, и мы ставим только мощные
Подросток рыдал; Угву слушал с напускным безразличием. Ему хотелось заслужить уважение Хай-Тека, а единственный способ – ничем не выдать страха, от которого по спине ползали мурашки.
– Я определяю, где находится враг. Подкрадываюсь поближе, залезаю на дерево, узнаю точное местонахождение, а наш командир решает, где начать операцию. – Хай-Тек смотрел на Угву, тот слушал. – В прошлом батальоне я прикидывался сиротой и пробирался в тыл врага. Меня прозвали Хай-Тек, потому что мой первый командир говорил, что я лучше всякого высоко-тех-но-ло-гичного устройства слежения, – старательно выговорил он, явно пытаясь произвести впечатление на Угву.
– Не реконсервировка, а рекогносцировка, – неожиданно для себя поправил Угву.
Хай-Тек вытаращил на него глаза, хохотнул и протянул бутылку, но Угву мотнул головой. Хай-Тек хлебнул еще и стал напевать «Биафра победит», отбивая такт ногой по полу фургона. Подросток все не успокаивался. Первый солдат вел машину, затягиваясь самокруткой и пуская едкий дым, и ехали так долго, что Угву чуть не обмочился.
– Я в туалет хочу! – крикнул он.
Солдат остановил фургон, махнул винтовкой:
– Вылезай. Побежишь – пристрелю.
Когда приехали в учебный лагерь – здание бывшей начальной школы, укрытое для маскировки пальмовыми листьями, – тот же солдат обрил Угву наголо осколком стекла, поцарапав голову до крови. Циновки и матрасы, разложенные в бывших классах, кишели клопами. Заморыши-солдаты – ни обуви, ни формы, ни половины желтого солнца на рукавах – дрались, пинались и дразнили Угву на учениях. После строевых занятий затекали руки. От бега по полосе препятствий ныли икры. От каната волдыри лопались на ладонях. Жидкий суп, что наливали раз в день из железного таза, и пригоршня гарри не утоляли голода. А от небрежной жестокости этого нового мира, где Угву не имел права голоса, в нем сгустился страх.
Под окном класса свила гнездо пара птиц. По утрам их щебет заглушался пронзительным свистком командира, криком «Стройся!» и топотом солдат всех возрастов. Днем, когда жара иссушала волю и жажду действия, солдаты переругивались, играли в карты и обсуждали, сколько вандалов взорвали в прошлые операции. Когда кто-нибудь говорил, что следующая операция уже совсем скоро, страх Угву мешался с радостью – ведь он боец и сражается за Биафру. Жаль, что не в настоящем батальоне, не разит врагов из винтовки. Он вспомнил, как профессор Эквенуго описывал
