Тот, что с родинкой на подбородке, объяснил: «Приказано искать все, что представляет угрозу единству Нигерии». Он прошел на кухню и вынес две тарелки, доверху наполненные рисом джоллоф, который приготовил Угву. Солдаты уничтожили рис, запили водой и, громко рыгая, сели в машину и укатили. Парадная дверь осталась нараспашку. Первой поднялась с пола Оланна. Пошла на кухню и вывалила остатки риса в мусорное ведро. Хозяин запер дверь. Угву помог Малышке встать и увел ее. «Пора купаться», – сказал он, хотя было еще не время.
– Я сама, – сказала Малышка.
Угву стоял рядом и смотрел, как она в первый раз сама купается. Малышка, смеясь, брызнула в него водой, и Угву с грустью понял, что скоро он ей будет не нужен.
На кухне он застал мистера Ричарда – тот читал записи, брошенные Угву на столе.
– Потрясающе, Угву! – удивленно воскликнул мистер Ричард. – Оланна тебе рассказывала о женщине в поезде, которая везла голову девочки?
– Да, сэр. Это войдет в большую книгу. Это работа на много лет. Называться будет «Повесть о жизни страны».
– Ну ты замахнулся…
– Жаль, нет под рукой книги Фредерика Дугласа.
– Сожгли, вероятно, вместе с остальными книгами. – Мистер Ричард покачал головой. – На будущей неделе я еду в Лагос, поищу ее там. Хочу повидать родителей Кайнене. Но сначала съезжу в Порт-Харкорт и в Умуахию.
– В Умуахию, сэр?
Мистер Ричард больше ничего не сказал, он никогда не распространялся о своих поисках Кайнене.
– Если успеете, сэр, сможете разузнать для меня кое о ком?
– Об Эберечи?
Угву расплылся в улыбке, но тут же посерьезнел:
– Да, сэр.
– Конечно.
Угву назвал фамилию и адрес семьи, мистер Ричард записал, а потом, в неловком молчании, Угву напряженно раздумывал, как бы продолжить разговор.
– Вы все еще пишете книгу, сэр?
– Нет.
– «Мир молчал, когда мы умирали». Хорошее название.
– Да, хорошее. Меня на него натолкнули слова полковника Маду. – Ричард запнулся. – Не мое это дело – писать об этой войне.
Угву кивнул. Он с самого начала так думал.
– Если увидите Эберечи, сможете ей передать письмо, сэр?
Угву забрал у мистера Ричарда свои записи и принялся готовить Малышке ужин.
Ричард пошел в сад, к тому месту, откуда столько раз любовался морем. Его любимое апельсиновое дерево спилили. Многие деревья были вырублены, на их месте разбили газоны. Посмотрев туда, где Кайнене когда-то сожгла его рукопись, Ричард вспомнил, как недавно в Нсукке у него ничто не шевельнулось в душе, когда он застал Харрисона в саду с лопатой. «Простите, сэр. Простите, сэр. Я здесь зарывать рукписон. Я помнить, что здесь зарывать».
Дом Кайнене был перекрашен в бледно-зеленый цвет, бугенвиллею, увивавшую стены, срезали. Ричард подошел к парадному крыльцу, позвонил и представил, что ему откроет Кайнене и скажет, что у нее все хорошо, просто ей хотелось побыть одной. Женщина с тонкими шрамами на лице, по два на каждой щеке, чуть приоткрыла дверь: – Что вам?
– Добрый день, – начал Ричард. – Меня зовут Ричард Черчилль. Я жених Кайнене Озобиа.
– Ну и?..
– Я здесь жил. Это дом Кайнене.
Лицо женщины стало жестким.
– Дом был брошенный. Теперь он мой. – Она хотела закрыть дверь.
– Минуточку. Вы позволите забрать наши фотографии? Могу я взять часть фотографий Кайнене? Альбом на полке в кабинете.
Женщина свистнула.
– У меня злая собака. Если сейчас же не уйдете, натравлю на вас.
– Пожалуйста, только фотографии…
Женщина свистнула еще раз. Где-то в доме зарычала собака. Ричард повернулся. На обратном пути, открыв окна машины и вдыхая запах моря, он вспоминал, как возила его Кайнене по этой глухой дороге. Поездку в Порт-Хар-корт Ричард откладывал до последнего – хотел сначала разыскать Кайнене, а потом приехать с ней вместе, увидеть, что они потеряли. Кайнене, конечно, пыталась бы вернуть дом, писала бы жалобы, ходила по судам и всем объявила, что федеральное правительство украло у нее дом; она никого не побоялась бы, она ведь такая бесстрашная! С тем же бесстрашием защитила она от побоев молодого солдата. Это было последнее воспоминание Ричарда о Кайнене, и его память сама меняла подробности, расшивая ее смятое во сне покрывало то красным, то золотым узором.
Он бы и сейчас не поехал, если бы мать Кайнене не попросила.
– Съезди, пожалуйста, Ричард, – просто съезди взглянуть на дом, – сказала она по телефону тихо, робко.
А вначале, сразу после приезда из Лондона, она говорила совсем иначе, излучала решительность:
– Кайнене, должно быть, где-то ранило. Надо разузнать, да поскорее, чтобы перевезти ее в хорошую больницу. Когда она поправится, спрошу ее, как нам поступить с этим подлецом-йоруба, которого мы считали другом. Представь себе – продает нам наш собственный дом! Подделал документы на него, да еще и говорит – скажите, мол, спасибо, что недорого возьму. Мало того, он и мебель забрал! Отец Кайнене боится ему слово сказать. Рад, что у него остался еще один дом. Кайнене такого не потерпела бы.
Теперь мать переменилась, как будто с течением времени ее покидала надежда. «Просто взгляни на дом, – просила она, – просто взгляни».
