— Послушай, Карлик, я не думаю, что мы легко отделаемся. Не лучше ли смыться отсюда?
— С ума сошел! Бросить все, что я добыл? Расписаться в собственной виновности? С чего это ты вдруг оробел? Ведь не ждал же ты, что народ полюбит тебя истинной христианской любовью лишь за то, что ты напялил на себя рясу?
— Знаешь, сегодня утром меня позвал к себе его святейшество и стал расспрашивать: где я был раньше, кто был моим епископом, как звали дивизионного священника. Это мне совсем не понравилось. Наше ремесло — нанести удар и скрыться, не мешкая. Мы же не бароны Грёдль. Так что, если шум не уляжется, к вечеру я смоюсь. Страна велика, а белый свет еще больше.
Карлик зажмурил глаза, вскочил с дивана и так близко подошел к Мурешану, что тот вынужден был на шаг отступить. Главарь заговорил тихо, очень тихо, с великим и устрашающим добродушием:
— Послушай, поп, и я смыслю кое-что в религии. Не то чтобы я был верующим, это трудно сказать, но знать-то я знаю кое-что от одного священника, отца Дарабанта, он звал меня в церковь у нас в селе. Говорил, что я умница, советовал стать священником, чтобы, дескать, замолить грехи моего бедного отца. Иногда я прислуживал ему в алтаре. Помогал облачаться в ризы, наполнял угольками кадило, он учил меня молитвам и многому другому. Так вот, он держал меня при себе год-два, написал даже письмо в епископию, чтоб для меня нашли место в семинарии. Будь у меня охота, я бы дошел до епископского звания — милое дело, пусть там грызутся между собой за сан, а я и сам не лыком шит! У меня была великолепная память. Только вот что случилось. Помню, как-то я один остался в алтаре, горели все свечи, сверкала на столе чаша для причастия, и матерь божья с младенцем на руках как бы ожила на иконе и грозила мне пальцем, и в невероятной тишине от всего этого, от белизны скатерти на столе, от золотого блеска чаши меня охватил какой-то неясный страх. Вокруг церкви было кладбище, где лежали все покойники села за двести лет, и я словно ощущал их, превратившихся в прах, ощущал, как они слушают потрескивание свечей. Душа у меня ушла в пятки, я начал молиться, но божья матерь все глядела на меня с укором… Страх стал повторяться, усиливаться, пока я не возмутился против него. Я продолжал ежедневно приходить в церковь, батюшка наставлял меня, я помогал ему, а потом оставался один, наводил чистоту, становился на колени и ждал прихода моего страха, призывал его, и он все возрастал. Можно было с ума сойти. И вот однажды я сказал себе — хватит, а ну-ка, поглядим, что это за страх? Я подождал до сумерек и после вечерни, дрожа, остался в церкви. С наступлением ночи я надел на себя ризы батюшки Дарабанта. И лакал священное вино, пока не напился пьян и не упал на пол. Я заснул перед самым алтарем, ничего мне не снилось, и страх как рукой сняло, Я проснулся на рассвете, болела голова, я рассмеялся. Я смеялся, ржал, как жеребенок, и ушел, оставив на полу скомканные ризы и опрокинутую чашу…
Я хотел узнать, поразит ли меня господь и матерь божья за то, что я напился как свинья в доме господнем. Никто меня не поразил! Я хотел дойти до последнего предела страха и понял, что страх гнездится внутри нас, а не где-либо еще. Ни на земле, ни на небе, а именно в нас, и мы сами должны победить его. С той поры я и стал человеком.
Мурешан улыбнулся и сказал:
— Правду сказали твои уста, и сама мудрость говорит твоим языком, Карлик. Но у божьей матери не было пуль, она была лишь иконой. А люди, что обступили нас, имеют пули, они не иконы. И к тому же их — тысячи.
Карлик ласково положил ему руки на плечи и зашептал на ухо, словно в комнате были свидетели:
— Вижу, что ты не понял моей притчи. Ты из тех, кто не может избавиться от страха. Но помни, что пули есть и у меня, а вода течет быстро и раздувает не только утопленников, но и убитых. Если попробуешь смыться сейчас, в самое тяжелое время, я прикончу тебя. Выйди вон и стой за дверями и каждые полчаса просовывай в щелку свою святую рожу, чтоб я видел тебя. Иначе тебе каюк. Мне нужны все без исключения. Если уйдет один, уйдут все. Понял ли ты меня, преподобие?
Мурешан кивнул головой в знак того, что понял.
— Вот так, — продолжал Карлик, — ты не глуп, и я не глупей. Ступай!
Но тот не успел выйти, как вошел еще кто-то и сообщил, что какой-то рыжий паренек крутится возле виллы. Его увидели стражники с башни.
— Пусть кто-нибудь сбегает за ним и разузнает, кто такой и чего ему нужно. Но не трогайте его.
Через полчаса вернулся один из посланных и доложил:
— Паренек этот — так, никто. Просто затесался в толпу у префектуры. Но он сильный и храбрый.
— А ты? — спросил Карлик, пожимая плечами.
— Я тоже.
— Тогда все в порядке. Он силен, ты силен, я силен, когда мы столкнемся — искры посыплются.
Тот вышел усмехаясь, гордясь, что он приближенный Карлика, самого сильного и бесстрашного человека, Но Карлик позвал его обратно:
— Перед префектурой, говоришь, толпа?
— Да. Там человек пятьсот.
— И чего они хотят? Требуют чего-то?
— Ничего не хотят. Стоят и ждут, когда выйдет префект или руководитель коммунистов.
