Сережка быстро пробежал глазами пьесу, которая вся уместилась в тонкой ученической тетради. И тут же предложил перенести второе действие из Конвента в редакцию газеты «Друг народа».
— Дело в том, что, насколько я помню, перед смертью Марата Конвент заседал во дворе Тюильри. Боюсь, что нам будет трудно воссоздать эту обстановку, — пояснил он.
— Вы сказали — нам? — приятно изумился Аристофан Матвеевич. — Значит…
— Да, меня попросил об этом Геннадий Евгеньевич, — небрежно ответил Сережка.
— Мы просто счастливы! — воскликнул учитель, расставляя стулья на воображаемой сцене. — Мне, например, здесь кое-что непонятно. Вот написано: «народ исполняет карманьолу». Я встал в тупик. Карманьола? Не знаю.
— Это танец французов, мы заменим его русской пляской. Надеюсь, плясунов найдем?
— Будут, — пообещал учитель.
Репетицию начали со сцены, где Марат держит речь на площади Бастилии. Аристофан Матвеевич взобрался на стул и стал повторять за Сережкой:
— Мы освободили от короля Францию! Да здравствует республика! Не миловать! — говорит Коммуна своим санкюлотам!..
Учитель кричал, размахивая руками. Любка прыснула, но тут же закрыла лицо уголком платка.
— Слово «санкюлоты» мы заменим словом «партизаны». Так будет понятнее, — сказал Сережка. — И добавим в этом месте насчет религии. Пусть Марат объявит, что все служители культа — мошенники, и потребует закрытия церквей. Давайте-ка, Аристофан Матвеевич, с добавлением.
— А нужно ли? — замялся учитель, спускаясь со стула.
— Обязательно! — последовал упоительно-широкий жест.
— Мне не совсем удобно, знаете ли. Мой авторитет педагога… В селе очень много верующих, почти все ходят в церковь. Могут быть неприятности. — Аристофан Матвеевич уже слышал о расправе над Сережкой. — А что, если бичующие слова вложить в уста Дантона?
— Хо! — забасил дьякон Порфишка. — Мне и заикаться нельзя! Получится так, что и я мошенник.
— Да это же не вы говорить будете, а Марат или Дантон.
— А срамить-то нас станут!..
— Я скажу! — решительно шагнула к Сережке Маруся.
— Вам нельзя. Вы играете контрреволюционерку.
— Тогда плясуну дайте, Кольке Делянкину, — посоветовал Аристофан Матвеевич.
— А вы знаете, это — идея! Он спляшет и от имени народа заклеймит церковь позором! Его слова прозвучат, как приговор всем церковникам.
— Может, не надо про церковь, — неуверенно попросил Порфишка.
— Весь смысл пьесы — борьба с попами, — упрямо произнес Сережка. — Что ж, повторим сцену на площади.
За окном гудел ветер. Голые ветки берез яростно хлестали по стеклам.
Тревожные слухи ползли по селам. От дома к дому передавались вести о приближении белых войск. Кто-то видел польских улан на улицах Вспольска, кто-то слышал, что вдоль линии железной дороги развернула фронт казачья дивизия атамана Анненкова.
Мужики шептались, сокрушенно покачивая головами. Спрашивали друг друга взглядом: выстоим ли? Надеялись на армию партизанскую, на главный штаб, который что-то думал долгими осенними вечерами. Сюда то и дело приходили из сел запросы: подоспеет ли на выручку Красная Армия.
— Должна подоспеть, — неизменно отвечал Мефодьев, а по его очень уж озабоченному виду мужики понимали, что он не верит в это. Самим придется сдерживать натиск вражеских солдат, драться насмерть. Нелегко, видно, российским армиям прорвать колчаковский фронт и соединиться с партизанами, не то бы давно уже были тут.
Плохо спали по ночам восставшие села. Можно скрыться от карателей одному человеку, десяти, сотне, но не селу. Куда денешь баб, стариков и детишек? Заберешь с собой их — на кого останется хозяйство? Да и забирать-то некуда. Каратели заходят со всех сторон.
Армия партизан стояла вдоль кромки бора, выдвинувшись к Новониколаевску корпусом Гомонова. Всего восемь полков, готовых по приказу штаба броситься на врага. Восемь полков, вооруженных пулеметами, винтовками, дробовиками и пиками. Не было лишь артиллерии. Оружейники смастерили пушку, но при первом же пробном выстреле она разорвалась. И отмахнулись от этой затеи. Рассудили, что проще отобрать орудия у белых.
Восемь полков! И, кроме того, конница Кости Воронова. Отдельный эскадрон из трехсот пик и сабель. Ребята на подбор. Такие скорее погибнут, чем отступят в бою. А роты Спасения революции и интернациональная! Нет, не просто одолеть эту силищу.
И все-таки невесело на душе у Мефодьева. Знает он, что победа будет нелегкой. Как ни считай, а белых идет много больше. И вооружение у белых лучше.
День и ночь разъезжают по степи дозоры. Под самым носом у неприятеля кружит команда разведчиков Романа Завгороднего. Отовсюду поступают одни и те же донесения: кольцо вокруг восставших сел сжимается. Вот уже покидает родные места корпус Гомонова, который по плану главного штаба начал отход к Касмалинскому бору.
Главнокомандующий обсуждал с членами штаба и командирами полков эти донесения. У всех напряжены нервы. Кажется, случись что-нибудь неожиданное — нервы лопнут и ошалеют люди. Но все держали себя в руках, готовые к самому худшему. Больше всего боялись паники. Она могла родиться в селах и перекинуться на армию.
