Но и с этой стороны шли казаки. Меж кустов мелькали красные околыши фуражек. И вдруг в упор ударил пулемет. Пули дождем рассыпались по веткам, запели над водой. И, ломая прибрежный лед, разведчики бросились в камыш.
Роман по горло забрел в озеро, встал, увидев рядом головы Бандуры и Михеева. В полусогнутой, высунувшейся из воды Пантелеевой руке был карабин.
— Там… два патрона… на всякий случай, — постукивая зубами, проговорил Пантелей.
— Сгинем мы… мыслимо ли… — сказал Бандура.
В двух-трех саженях виднелись чьи-то вихры, а дальше шапка и еще шапка. Люди оцепенели.
— Ломайте камышинки… Ежели начнут стрелять, нырять будем… Уйдем… под воду, — негромко произнес Пантелей.
Едва он сказал это, с берега гулко хлестнули по озеру пулеметы. Засвистали и протяжно завыли пули. Роман окунал голову и был под водой, пока хватало воздуха.
Холод обжигал тело, свело руки и ноги. Шумно стучало сердце. Казалось, оно вот-вот не выдержит и разорвется.
Пулеметы смолкли. Роман огляделся. Головы Бандуры над водой не было. Плавала только его папаха, мохнатая, похожая на большую черную кочку.
— Царство… ему небесное, — прошептал Пантелей, отодвигаясь от папахи.
На берегу загорелись костры. Они были разложены вокруг озера. У костров, приплясывая, грелись казаки, возбужденные скорой и легкой победой. До разведчиков доносились насмешливые, злые голоса:
— Выходите обсушиться, краснозадые!
— Скажите теперь, как вам Советская власть ндравится!
— Плавайте, большевички, плавайте! Утра ждите! Мы на лодке к вам в гости приедем.
Полушубок у Романа раскис и оттягивал плечи. Роман снял его. Полушубок булькнул, закрутился, как живой, и камнем пошел ко дну.
— Подержи карабин… Я тоже разболокусь, — попросил Пантелей.
— Уходить… нам… надо, — застывшими губами едва выговорил Роман.
Они поснимали и сапоги. И потихоньку побрели по камышам, скользя ногами по дну. Вот Роман наткнулся на чей-то труп. Невольно отпрянул от этого места. Но вот еще труп.
— Пройди-ка… дядя… туда. Бросать-то ребят нельзя. Вместе выбираться надо, — сказал Роман, вглядываясь в полумрак.
Но никого не нашли. И решили уходить вдвоем. Приблизившись к берегу, Роман выглянул из-за осоки. От костра к костру ходил часовой.
Они выждали, когда часовой отойдет подальше и выползли на берег. Хрупкий ледок звонко потрескивал под ногами. И Роман замирал при каждом таком звуке.
— Давай сюда! — шепнул Пантелей.
Метнулись в кусты. Часовой прошел мимо, постоял невдалеке, повернулся и опять стал удаляться. Стараясь ступать осторожно, Роман и Пантелей направились туда, где по их расчетам была кромка бора.
Они шли долго по хмурым сограм. Скорее не шли, а скользили, как тени, зорко озираясь по сторонам. Наконец, сосны расступились и открылась степь, безмолвная, стылая. Вдоль бора тянул ветер, донося запах полыни.
— Давай поснимаем гимнастерки и штаны. Скорее обсохнем, — предложил Пантелей.
Сняли. Пошли в исподнем. Но это их не согрело. Наоборот, озноб усилился. Он сковывал движения, проникал в грудь, в мозг.
Но вот Роман увидел стог. Можно забраться в сено и хоть немного отогреться. Свернули на кошанину. Она колола и в кровь царапала ноги.
Однако оказалось, что этот крюк они сделали напрасно. В стогу кто-то ночевал. Рядом виднелись воткнутые в землю вверх острием пики. Немного в стороне маячили расплывчатые фигуры пасущихся коней.
Из стога слышались приглушенные голоса, несколько мужских голосов.
Роман молча тронул Пантелея за руку. И они опять пошли, направляясь к дороге.
Небо посерело, когда Роман и Пантелей, вконец иззябшие, вошли в Галчиху. На окраине села они не встретили ни души. Но улицы и дворы были забиты подводами.
«Сколько беляков понаехало», — подумал Роман.
В одной избе заметили свет. Подойдя к палисаднику, через ограду заглянули в окно. Рослая, большегрудая баба топила печь. Отчаялись зайти в эту избу и попроситься обогреться. Уже не было сил.
— А если там солдаты? — встревожился Роман.
— Все равно помирать.
Баба встретила их неласково. Фыркнула, оглядев с ног до головы.
— Бесстыжие! — подбоченилась она.
— Тише, тетя, — попросил Роман, скользнув взглядом по разбросившимся на полу шинелям и полушубкам. И здесь были солдаты, много солдат.
— Ты чего меня уговариваешь! — зашумела баба, хватаясь за кочергу.
— Тише! — повторил Роман, отступая к двери. Ну, и проклятая ж баба!
В углу кто-то завозился, ахнул приподнимаясь.
— Завгородний! Роман! Ты откуда такой?!
Это был голос Кости Воронова.
Над Омском бушевал буран. Город тонул в снежной пыли, мрачный, жалкий, как пропившийся кутила. У магазинов опущены жалюзи, пустуют рестораны, гостиницы, правительственные учреждения. Эвакуировались на восток союзники, министры, семьи офицеров, чиновников и все те, кто боялся прихода большевиков. Много поездов с беженцами растянулось по Сибирской магистрали от Омска до Иркутска. Поезда шли в неизвестное.
По узким улочкам, приседая на ухабах, сквозь буран пробирался адмиральский «Роллс-ройс». Рядом с водителем, нахохлившись, сидел Колчак. Он был в барнаулке и серой папахе. Потухший взгляд устремлен куда-то вдаль. Плотно сжаты бескровные губы.
