— Самогонку пил? С девкой баловался? А приказа начальника штаба не выполнил. За такое на войне расстрел полагается, — не взглянув на Семена, сухо сказал Мефодьев.
— Судить обоих, — повторил Петруха.
Все замолчали. Было слышно, как тонко звенят мухи да где-то на улице скрипит телега. Часто и трудно дышал Семен, который в душе уже ругал себя за то, что пожаловался на Антипова штабу. Все равно синяков не убудет, да и сам виноват. За пьянку намеревался устроить мотинцам порку, а вышло так, что самого выпороли. Обидно, изрисовал черт здорово. Главное — по морде норовил.
Антипов переживал не меньше. Как он, начальник штаба, мог совершить такое? Пожалуй, товарищи правы. Это замашки золотопогонника. Но ведь никогда в прошлом пальцем не трогал солдат. Считал мордобой унижением. Но теперь доказывай, что Волошенко распоясался и у Антипова сдали нервы. А еще, скажут, большевик. Давно ли откровенничал с Завгородним, что самое важное в армии — дисциплина.
Тишину оборвал негромкий голос Семена:
— Петр Анисимович, а ежели я прощу Антипову и мы помиримся?
Все повернулись к Семену. Он растерянно улыбнулся и широко развел руками.
— Это ваше дело, — ответил Петруха.
— А ежели я попрошу забыть про драку в интересах революции?
— Проголосуем, — облегченно сказал Ливкин.
Семен шагнул к столу и протянул руку Антипову.
— Умеешь бить, — сказал беззлобно. — После этого навек отвернет от самогонки.
Штаб постановил: «Дело Волошенко и Антипова прекратить».
Когда занималась заря, кричали воробьи на вербах. Веселые птичьи голоса будили село. Оно вставало неохотно, ворочалось и кряхтело спросонья. Слишком уж коротки летние ночи. Только упадешь на постель — и надо подниматься.
Петруха по утрам ходил к озерам. Слушая воробьиное щебетанье, по росистой траве босиком спускался к берегу, снимал одежду и плюхался в желтую, как щелок, воду. Кругами разбегались, скатываясь в камыши, волны. Чайки чертили небо острыми крыльями. И душу Петрухи переполняла радость. Хотелось ему плыть и плыть, саженками разрезая воду. И так приплыть в неведомую сказочную страну, где никогда не закатывается солнце и люди живут дружно и счастливо. Об этой стране когда-то рассказала Петрухе его старая бабка, которой тоже хотелось счастья. Умерла бабка в голодный год, когда суховей пожег посевы, а потом навалилась на них саранча.
Вырос Петруха и с горечью узнал, что нет той страны. Но мечта осталась. И чаще всего она приходила на память, когда Петруха бывал один.
На рассвете Петруха вывел за огороды и спутал коня, а сам речной тропкой, через крапиву, пошел на озеро. Вчера он допоздна засиделся в штабе и не выспался. От этого побаливала голова, в теле была тяжесть. Надо искупаться — и все пройдет.
Повстречались две бабы. Они жали крапиву серпами.
«Для свиней», — подумал Петруха и поздоровался.
Бабы степенно поклонились, провожая его вкрадчивыми взглядами.
— Кривой-то вроде как за начальника у красных, — услышал Петруха шепот.
— Будет нам с ними мороки, когда Колчак войско пришлет, — сказала другая.
Петруха остановился, бросил улыбчиво:
— Волков бояться — в лес не ходить. А Сосновку нашу белым не уступим!
Бабы смутились, спрятали лица в фартуки. Петруха рассмеялся и зашагал дальше.
На мосту увидел Мефодьева. Перегнувшись через перила, Ефим нервно играл плеткой. Желтый, усталый. Под глазами синие круги. Наверное, совсем не спал.
— Комиссар? — грустно и задумчиво проговорил Мефодьев. — Нужно нам потолковать с глазу на глаз. Днем все на людях, некогда.
— Что ж, давай поговорим, — просто сказал Петруха, показав на мысок, где росла одинокая верба.
Пошли рядом. Мефодьев закурил и отбросил далеко пустую коробку от спичек. Он искал нужные слова. Не доходя до мыска, встал. Потоптался хмуро, приминая сочную траву.
— Ладно, поговорим тут. Это верно, Петр Анисимович, что с ярмаркой допустил я промашку. Мирону поверил, а он сволочью оказался. Семена тоже надо было изволтузить. Может, я сам бы его не пощадил за такие дела… И званьем главнокомандующего я не шибко дорожу. Могу простым бойцом пойти в окопы. Да ты же знаешь меня.
— Знаю. Только никак не пойму, к чему ты все говоришь.
— А к тому, что я всю жизнь свою передумал. Меня грамоте никто не учил, а ежели бы гимназию кончил, может, не в прапорщиках ходил, а повыше. Да я и не гнался за чином, — распалялся Мефодьев.
— Так.
— Да что — так? Спесь в нем одна, фасон.
— В ком же это? — участливо спросил Петруха, хотя прекрасно понимал, о ком идет речь.
— Да в Антипове. Я ж не маленький, смыслю, куда он метит!
— Ерунда.
— Что — ерунда? А зачем он про дивизию поминал? Мол, на фронте каким войском командовал!
— Ты же сам попросил его рассказать биографию. Он и рассказал.
Мефодьев, сверкнув глазами, с силой хлестанул плеткой по голенищу:
— Я так не могу. Возьму сотню ребят и поеду громить милицию по селам. Я всем докажу!..
— Остынь, Ефим, — Петруха дружески положил руку на его плечо. — С чего ты взял, что он метит в командующие?
Мефодьев испытующе взглянул на Петруху, тяжело выдохнул:
— Может, договорились? Вы ведь оба — большевики. Ну, и договаривайтесь, хрен с вами.
— Дурень ты, Ефим.
