Помнишь, ты сама говорила мне: «…ты перестала быть собой, ты хочешь быть им, но как же он может любить самого себя?». Я привезла тебя, когда уже было плохо. Наш общий дом, ночные разговоры и вечерние прогулки должны были быть спасением от потери себя самой, но было уже слишком поздно. У меня уже не было своих собственных друзей, книг, любимых блюд и привычек. Все о нем, с ним, для него.
Уже тогда начали появляться другие девушки, и ты уводила меня ночью от окон, через которые я следила за движениями двух теней. Каждую такую ночь я могла да, наверное, и хотела кинуться под трамвай, но он говорил «до завтра». И я ждала этого завтра, как дара судьбы, удивленная и счастливая, что все еще продолжается, что он снова позовет меня, будто ничего не случилось.
Помнишь, я тогда даже продвигалась по службе, потому что работала яростно, словно пролетая сквозь время, проведенное без него. Туманные планы моего ухода исчезали в тот же миг, как только я оказывалась в сфере его голоса, его рук. И тогда — как рефлектор в глаза — тот его взгляд на тебя. Отказавшись от смерти (как странно звучит сегодня это слово), я решилась на бегство.
Ты даже не представляешь себе, в какой степени нормальные люди не могут понять таких дел, где нет никаких фактов. До какой степени человек множеством нитей привязан к своему месту. «Почему?» «Зачем?» «А прописка?». И работа — как можно так, без единого слова бросить работу?..
Чужой город. Время, тянущееся, как резина. Хлеб и сигареты — вот и все проблемы. Безразличные люди, которым не хочется ничего объяснять… Если бы ты знала, как было тяжко!
И это упорство, и злость, что я обрекла себя жить. Недоброжелательность ко всем и вся. И еще, наверное, тень презрения — все они живут, потому что так получилось, я же только потому, что сделала выбор. Они были спокойные, откормленные, улыбающиеся. Я смотрела в их лица и думала о каждом: «Ну ты-то уж наверняка не решился бы покончить с собой».
За одну ногу самого скверного памятника в нашем городе я отдала бы весь этот работящий, шумный, темный, не мой край… Назло себе самой и всем я запиралась у себя в комнате, находясь среди людей, молчала до боли, старательно обходила кино и кафе. Меня злили даже скворцы, всюду ведь одинаковые, и магнолии, чопорные, незнакомые цветы.
Я говорю в прошедшем времени, ты заметила?..
Ты, наверное, думаешь, будто что-нибудь случилось: я встретила необыкновенного мужчину, кто-то сделал мне что-то доброе и привел меня в замешательство… Нет, все еще слишком часто передо мной всплывает твое лицо. Ведь, кроме него, ты была для меня всем. От каких-то вещей больно так же, как и год назад, — хочу я того или нет. И все же… Сама не знаю когда, сошли с меня и злость и упрямство. В понедельник концерт по радио отнял у меня целый вечер… Но это вроде бы хорошо?
Не знаю, в какой день я заметила, что здесь самые красивые сумерки на свете. Знаешь, луна висит над заводом такая светлая на совсем еще ясном небе, домны полыхают так, что глаза болят от этого блеска; налево, за заводом, четыре прелестных молодых тополя, и весело погромыхивают поезда, пролетая через мост.
Утром в трамвае раскаявшийся и уже трезвеющий пьяница исповедовался перед кондукторшей и всеми остальными равнодушными к нему пассажирами… «Дом заперт, проливной дождь, идти некуда и человек сам себе не хочет признаться».
Нет, собственно, ничего не произошло, но мне думается, что скоро я буду настолько «забронирована», что смогу увидеть тебя, может быть даже его, и рассказать о прошедшем годе созревания. Наверное, я начну так: «…там, у меня…». Только и всего, а мне кажется, что я добилась чего-то очень ценного. Нужно еще время, чтобы это обдумать, определить, но я уже знаю об этом.
В тот день, когда я уже считала свою жизнь по часам, я думала, что мои уход будет также и предостережением тебе: «Кроме него, ты была для меня всем…». Да, но он занимал в моей жизни слишком много места.
И нисколько тут не помогут ни чужой опыт, ни чужие ошибки, каждый должен прожить свою жизнь так, как захочет, мы обе знаем об этом, правда?
Ну, так держись, малышка!
