Ясинский видел, как Огинский вошел в дом, занимаемый главнокомандующим. Значит, он не ошибся в Михале: это добрый патриот и храбрый человек. Сам он только что был у Вавжецкого и попросил направить его на передний край – в Прагу. Вавжецкий передал под его командование корпус в четыре тысячи солдат и поручил защищать Таргувек, прикрывавший линию обороны с севера.
Сосновый лес обманчиво прозрачный, но деревья растут так близко друг к другу, что верхом проехать трудно, да еще и торчащие сухие сучья цепляют, царапают. Рядом – и того хуже: крепкие дубы раскинули свои могучие ветви над густым подлеском. Тропинки узенькие, ехать приходится гуськом, поспешай-не поспешай, а времени уходит уйма, да еще и темно; хорошо хоть небо вызвездило, да и луна, пусть и на ущербе, а всё светит. Всю ночь пробирались через лес; за два часа до рассвета он наконец расступился, открыв селение. Кобылка. Построились по три в ряд, пустили лошадей рысью, доверяя их чутью, – все огни потушены, ставни заперты, – как вдруг: «Ognia!»
Визг картечи слился со ржанием лошадей; с грохотом взрывались гранаты; свистели пули, с чмоканьем входя в деревянные стены или исторгая крики из раненых; каменная крошка и щепки впивались в незащищенное тело, раня лицо, глаза… В четверть часа вся площадь возле колодца оказалась покрыта мертвыми телами и трупами лошадей; русские отступили обратно к лесу.
Пользуясь затишьем, генерал Мейен забрал небольшой отряд и двинулся дальше к Праге – прикрывать отступление Мокроновского: ему грозил Дерфельден справа и прусский корпус слева. Толпу, которую окольными путями вывел из Литвы Мокроновский, трудно было назвать войском: больные, голодные, оборванные солдаты, некоторые даже без оружия. Сдерживать Суворова остался Арнольд Бышевский с девятью пушками, тысячей сабель и тремя тысячами штыков.
Темно. Тихо. Даже птицы не поют. Далеко еще до рассвета. Или голос подать боятся? В самом деле, почему не слышно птичьих голосов? За первым отрядом обязательно придут другие, но никто ни свистом, ни трелями не подает сигнала об их передвижении. Давящая тишина… И темнота эта словно смотрит миллионами глаз, заставляя сильнее биться сердце… А если это ловушка? Если русские сейчас обходят его со всех сторон, чтобы захватить в мешок?
У Бышевского сдали нервы; невозможно вот так сидеть и ждать неизвестно чего. Лучше действовать! Снявшись с позиций между домами, отряд вышел из Кобылки, оставив там обоз, и отступил за заболоченный луг к опушке леса. В центре генерал поставил пехоту, на флангах – кавалерию. Звезды понемногу гасли, скоро рассвет.
Не прошло и получаса, как из Кобылки вылетела русская конница. Снова началась отчаянная пальба. Некоторые ядра угодили в костел, обрушив притвор. Падали люди с коней, падали кони, придавливая собой людей, но за ними появлялись всё новые, новые, новые, и трубач опять трубил атаку…
Рассвело, но ночной кошмар продолжался. Два орудия на левом фланге смолкли: их захватили русские; звук стрельбы сменился звоном сабель, криками, руганью, хрипами. Вот уже и правое крыло смято… Бышевский очнулся и отдал приказ об отступлении пехоты через лес, бросив пушки. Обоз остался в руках неприятеля.
На равнине у Мациолек пехота построилась в боевой порядок, а кавалерия ушла к Праге: здесь всё равно не развернуться, да и лошади измучены. Первые несколько залпов пробили бреши в рядах русских драгун, заставив их отступить; поляки тоже отошли подальше, к деревне Корчма. Было уже около десяти утра. Построились, прислушиваясь, не дрожит ли земля от конского топота, но вместо этого загремело «ура»: в атаку бежали русские егери. Плохо обученные литовские рекруты защищались с мужицким упорством, но после получаса жестокой рукопашной сзади снова послышалось гиканье казаков и звуки кавалерийской трубы… Повстанцы начали бросать оружие: одни сдавались в плен, другие бежали в лес, пробираясь через кусты и заросли валежника. Раненого Бышевского в плен отнесли на носилках.
…Тянутся скорбной чередой телеги за Кобылку, к урочищу Купель. Там мужики роют всемером большую яму. Тихо плачут женщины, ксёндз бормочет молитву: In nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti. Amen[27]. Мужики переносят с телег мертвые тела, ухватив их под мышки и за ноги, и складывают рядком в общую могилу. Четыре с половиной сотни тел. И всё такие молоденькие! – всхлипывают бабы.
