Не знаю. Но посмотрим, что пишет о трагедии в Джежмоли Павел Бодзячек, наш писатель, скрывающий под маской английского сплина душераздирающие сомнения — кому и чему он должен служить своим творчеством. Как писать, где печатать, за кого и против кого, о чем, что, сколько и за сколько? О чем молчать, как молчать, с кем молчать и для кого? Сложные расчеты. Ничего удивительного, что Бодзячек все время ходит такой задумчивый.
Итак, Павел Бодзячек, по образованию филолог, по профессии писатель, главный редактор кинообъединения «Вихрь», место рождения — город Варшава, возраст — пятьдесят, женат, но его жену и дочку никто никогда не видел, слегка лысеющий шатен с серыми глазами, владелец трехкомнатной кооперативной квартиры на Мокотове и домика над Зегжиньским заливом, он проводит март в Закопане, июнь в Казимеже, сентябрь в Болгарии или Югославии, в полдень пьет кофе в литературном кафе, а вечером ужинает в ресторане Дома кино. Играет в теннис, курит только английскую трубку «данхил», набитую американским табаком, флиртует не теряя головы, хладнокровно подбирая себе партнерш, пьет, но никогда не напивается, ездит на зеленом «альфа-ромео», купленном во время длительной заграничной командировки, на всех заседаниях выступает последним, говорит коротко, не на тему и так неясно, что никто не может иметь к нему никаких претензий. И еще: он знал, когда следует прекратить слишком активное участие в политической жизни и отступить на нейтральную полосу. Говорят, он пишет «в стол» гениальные романы. Бодзячек утверждает, что их никогда не пропустит цензура, а его друзья считают, что от них отказались все издательства Польши. Ничего этого, конечно, нет в розовой папке Хмуры. Просто я кое-что вспомнила, увидев изящный росчерк на последней странице рукописи: Павел Бодзячек. Да, Павел Бодзячек впервые в жизни написал произведение, которым не может похвастаться и которое нельзя продать. То-то небось переживает, бедняга, по этому поводу. Впрочем, это неплохой случай нагадить кому-нибудь. Думаю, он им воспользуется.
Итак, вот этот шедевр — написанный Павлом Бодзячеком.
Нет ничего более скучного и унылого, чем приемы у Барсов. Так бывает, когда встречаются люди, которые слишком хорошо знают друг друга — притом не с самой лучшей стороны. Естественно, неписаные законы велят держать язык за зубами: «Если что знаешь, молчи». Истинно сатанинская заповедь, но ведь и единственно возможная форма существования на нашем Парнасе. Если кто-нибудь неосторожно выскочит со своими замечаниями, то может навсегда распрощаться с нашим творческим миром.
Неважно, что мы разделены на враждебные друг другу кланы и группировки, происхождение которых запутано и глубоко уходит в прошлое, как искривленные и переплетенные корни елей в Татрах, объединенные явными и тайными связями, политическими и семейными, идеологическими и примитивно-финансовыми, что наслаиваются один на другой, словно геологические слои, периоды общественно-политической жизни сформировали нас по своему образу и подобию. Чем короче эти периоды, тем быстрее они сменяют друг друга, и чем сильнее они отличаются от предыдущих, тем хуже для нас, людей искусства. На такую ситуацию творческая среда реагирует двояко. С одной стороны — приспосабливается к ней. У нас это выражается по-разному: в оппортунизме, конформизме, подхалимстве, карьеризме. Некоторые сторонники этой идеологии утверждают, что они просто выполняют социальный наказ — но это не всегда правда. Общество может заказать определенный ассортимент обувных изделий разного цвета и разных размеров. За общественный наказ у нас выдается или придуманный чиновниками лозунг, или итоги случайных анкет и писем, пришедших на радио, телевидение или в различные редакции.
С другой стороны — берет свое инстинкт самосохранения, инстинкт самообороны. Так же, как в средневековье для защиты интересов определенных групп людей возникали братства и цехи, тщательно стерегущие профессиональную тайну, так и мы, столь разные и постоянно враждебные друг к другу, сошлись без какого-либо письменного контракта, без резолюций и голосования, инстинктивно, иногда даже без осознания этого факта — в некий цех. Замкнутый, изолированный, герметический, отгородившийся от всякого вмешательства извне. Конечно, это нельзя назвать положительным явлением. Мы все больше становимся похожими на водолазов, опустившихся в батискафе в морские глубины. Мы наблюдаем за жизнью подводных миров, видим существа, проплывающие мимо нас, но нам неведомы цели, к которым они стремятся, причины, велящие им двигаться в том, а не ином направлении, их поведение, их язык. Так я иду иногда среди густой толпы, которая каждый день около четырех часов заполняет перекресток улицы Кручей и Иерусалимских аллей и спрашиваю себя: кто эти люди? О чем они думают? Что у них за цели? Прочитал ли кто-нибудь из них хоть одну фразу из моих произведений? Нашел бы я с кем-то из них общий язык?
