«Да, — подумал я, — дешевая театральность Барса ужасно раздражает. Что за кошмар — каждый день иметь дело с этим человеком».
— А я? — спросил я тоном искренне преданного делу заговорщика. — Я-то зачем? Что за роль у меня в этом спектакле?
Божена, не стесняясь, открыла мне карты:
— Ты и Фирко затем, чтобы меня не упрекнули в преднамеренной вредности. Вы — люди нейтральные. Так что приглашены наши друзья и коллеги. Ну и в случае чего ты будешь укрощать Иоланту. Она тебя боится…
Я пришел к выводу, что представление действительно будет первоклассным. Да и нехорошо было бы подвести Божену и уклониться от приглашения. Она ловко принудила меня исполнить мою роль в этом спектакле, открыв закулисные тайны всей аферы. Так что я уже не выкручусь — впрочем, вполне возможно, что участие в этом деле пойдет мне на пользу.
— Есть идея, — подсказал я Божене. — Знаешь что, пригласи еще и Дудко. Я был бы рад провести с ним публичную дискуссию на тему о теории кинематографа…
Я не сомневался, что Божене известен план Барса сместить меня с должности главного редактора и посадить на это место Дудко. Она захихикала:
— Ага. Ты хочешь выставить его дураком. Понимаю…
Так мы с Боженой Норской обсудили «маленький прелестный семейный вечер» на вилле Барсов в Джежмоли по случаю пятой годовщины их свадьбы и полученной на фестивале в Цитроне награды. Я заранее предвидел, что это не будет обычный нудный прием и коротких замыканий не избежать. Но, честное слово, это не наша вина — не моя и не Божены Норской, — что дело приняло столь серьезный оборот и дошло до трагедии.
Сейчас мне трудно с точностью до минуты определить, когда кто приехал в Джежмоль пятого сентября. Но я не ошибусь, если скажу, что мы все появились почти одновременно, между пятью и четвертью шестого. Никто не опоздал больше, чем на полагающуюся «академическую четверть часа». Итак, в пятнадцать минут шестого мы все были в сборе и уселись на лужайке у террасы, за знаменитым крестьянским столом, на знаменитых крестьянских лавках Барса. Мы говорили между собой, что это «мебель царя Гороха». Ей-богу, гораздо удобнее было бы развалиться в садовых креслах и шезлонгах, но это было бы «не в стиле». Насколько я помню, я и Фирко приехали на моем «альфа-ромео» в пять минут шестого. Дудко уже был. Значит, он приехал первым. После нас прибыли Проты на своей «сирене». Нечулло приплелся последним — он шел пешком вместе со своей новой пассией, художницей Лилианой Рунич. Экая глупость — ездить в Джежмоль на поезде! Говорят, ему пришлось продать свой старый «фиат» — ходит и жалуется, что Лилиана его разоряет. Я-то в это не верю, он всегда любил пожить за чужой счет. Скорее уж ей приходится раскошеливаться, тем более что свою карьеру она потихоньку делает. Ей то и дело перепадают разные приработки — то костюмы, то декорации, в кино, в театре. Скажем прямо: Густав — страшный скряга. Ему жаль денег на бензин, а среди нас всегда найдется кто-нибудь, кто подвезет его.
Меня так и подмывало устроить маленький бунт и продемонстрировать свою независимость. Я принес из машины английский клетчатый плед и расстелил его на траве.
— Иди сюда, Лилианка, — помахал я рукой приятельнице Густава, — здесь нам будет гораздо удобнее. «На постели трав душистых…» Пикник так пикник. Обожаю лоно природы.
Все изобразили страшное возмущение, а я притворился, что мне на это плевать. Лилиана мне нравилась, я бы с удовольствием отбил ее у Густава. Классическая представительница молодого поколения. Стройная, высокая, с сильными, красивыми ногами, невероятно длинными. Прямые, небрежно распущенные каштановые волосы, хорошенькое личико с курносым носиком. Рот великоват, но мне по вкусу, и хорошо, что она не красит губы. Зато вокруг глаз — такой Лувр, что даже и разобрать трудно, какого они цвета. Кажется, орехового. Интересно, сколько времени она тратит вечером на то, чтобы смыть все эти художества? Взгляд у Лилианы прямой и холодный. Видно, что она последовательна в своих поступках, умеет идти к цели самой короткой дорогой и лишена всяких предрассудков. Может быть, она даже слишком цинична для нашего маленького мирка.
Она охотно уселась рядом со мной, позванивая огромными серьгами и бесчисленными цепочками, висящими на шее и запястьях. Густав поглядел на нас, скорчил презрительную мину и процедил сквозь зубы, обращаясь ко мне:
— Я бы на твоем месте не сидел бы вечерами в это время года на голой земле. В твоем возрасте и с твоим ревматизмом…
Я не люблю, когда мне напоминают про мой ревматизм. Но на этот раз я лишь улыбнулся — вредное замечание Густава лишь свидетельствовало о том, что он бесится от ревности, это-то меня и развеселило. Да и что от того, что он моложе меня? Он может дожить до ста лет, и не только не станет Феллини, но и не вскарабкается даже до половины той высоты успеха, которого достиг я. И я сказал Лилиане, сделав вид, что не слышал его слов:
