«Пани Иоланта — простой была человек. Приходила ко мне на кухню, смотрела, что я делаю, и все дивилась, как это ладно у меня получается. Говорила, что сама не умеет хозяйство вести. Жалко мне ее было. Уж такая была бестолковая, ну — ни рыба ни мясо. К примеру сказать, как мука из прорости. Извиняюсь, пан капитан знает, что это такое? Галушки из нее сделаешь — тянутся, как резина. Пирог испечешь — что твоя подошва, тьфу. Ну, а они ее завсегда дурой выставляли. Только она за дверь — тут же шу-шу-шу да хи-хи-хи. Сколько раз сама слышала. В тот вечер она тоже ко мне пришла. Я ей крепкого чаю заварила, такого, какой она любила. Села она за кухонный стол и так долго сахар размешивала, что я уж думала, она дырку в стакане провертит. А на руке у нее, смотрю, блестит что-то. „Красивая, — говорю, — у вас браслетка. Я в этом разбираюсь, моя довоенная хозяйка любила разными побрякушками обвешаться, как рождественская елка“. Пани Иоланта протянула мне руку, чтобы я поглядела как следует. Веточки ландышей там были, хитро придумано: стебельки серебряные, листочки зелеными камушками выложены, а цветочки из бриллиантиков, и все держится на широком золотом двойном обруче. „Ого, — говорю, — чудная вещь и дорогая, видать…“ Засмеялась она, да странно так засмеялась, будто плакать ей, а не смеяться хотелось. И говорит: „Эх, милая пани Кася, если бы это было настоящее… Фальшивое. Подделка, понимаете?“ Чего уж тут не понять. Я когда после войны денежки на старость копила, то одно, то другое покупала, и приходилось смотреть как следует, чтобы медь да стекляшки не подсунули. А все мне казалось, что я где-то такую же браслетку видела… И вспомнила! Вот и говорю: „Видать, мода такая пошла теперь, потому что точь-в-точь такая браслетка есть у нашей хозяйки, у пани Барс, значит“. — „А вы откуда об этом знаете?“ — спрашивает пани Иоланта. Отвечаю: „Я как-то вошла в ее спальню, чтобы убраться там. А она сидит перед зеркалом и примеряет, да только там не одна браслетка была, а больше: и бусы, и сережки. Как увидела меня, сразу сняла и в ящик туалетного столика швырнула. И давай на меня кричать: „Катажина, не видишь, что я одеваюсь? Стучать надо, когда входишь!“ Тоже мне, барыня важная…“ А пани Иоланта слушала, слушала, да вдруг вся и побелела, будто стенка. „Плохо вам, — говорю. — Видать, лишнего выпили. Сейчас капель дам“. Она только головой покачала, что, мол, ничего не надо, и выскочила из кухни, будто гнался за ней кто.»
