«Нечулло тогда закончил съемки фильма „Отголоски бури“. Фирко пристал к нему, что надо „обмыть“ по традиции. Старый пьяница, он ни одного случая не пропустит. Барсов не было в Польше. Проту не до того было, он разводился и женился. Нечулло не хотел один пить с Фирко и пригласил меня с моей девушкой, двух молодых актеров и трех девиц, каких-то начинающих актерок или певичек. Мы весь вечер колобродили, меняя рестораны. В Варшаве их, впрочем, не так уж много. В одних было скучно, в других грязно, третьи уже закрывались, потому что время было позднее. Одна из девиц пригласила нас к себе, у нее еще не было квартиры в Варшаве, и она обреталась в гостинице, благодаря протекции портье. Мы купили в дежурном гастрономе выпивку и закуску, ну, и веселье пошло как следует. Я редко пьянею, но в ту ночь напился, как никогда в жизни. Если бы не это, я не допустил бы того, что произошло. В какой-то момент я потерял сознание, мне казалось, что я тону, что бреду куда-то впотьмах на ощупь, как во сне, все было окутано туманом, я что-то видел и слышал, но не понимал, что это и где. Из этого транса меня вырвал чей-то крик. Кто-то звал меня по имени и просил о помощи. Я очнулся и увидел на фоне открытого окна мою девушку, полуголую, в разорванном платье. Она вырывалась из рук Фирко, который выглядел страшно. Он и вообще-то не красавец, а как выпьет — может напугать и человека с крепкими нервами. Ему помогали два молодых актера, их фамилий я предпочел бы не упоминать. Они тоже были совершенно пьяные. Две девицы, видимо, сбежали, потому что их в комнате не было, а Нечулло спал в объятиях хозяйки комнаты. Из транзистора доносились звуки песенки. Все это я вижу, как тогда, так ясно и подробно, что аж мурашки по спине ползут. Моя девушка, Кама, любила эту мелодию, а когда ей случалось немного выпить, она начинала капризничать и твердить, что хочет летать, как птица. Наверное, и на этот раз так было, потому что они толкали ее к открытому окну, гнусно хохотали, ржали, как кони, и бормотали: „Полетай, полетай, ну, покажи, как ты умеешь порхать…“ Не знаю, что со мной было тогда, потому что я все видел и слышал, как самый трезвый человек на свете, а двинуться не мог. Меня словно парализовало, я не мог ни рукой, ни ногой пошевелить. И они ее столкнули. Она упала, страшно крича. А я, словно падая с ней на тротуар с пятого этажа, провалился в черную пропасть…
Подробностей я вам рассказывать не буду, вы уж меня простите, пан капитан. Не могу. Погодите… Вы же наверняка слышали об этом деле. В свое время это была сенсация. Следствие установило, что произошел несчастный случай. Все три джентльмена в один голос твердили, что Кама была пьяна и в полубессознательном состоянии подошла к окну, перевалилась через подоконник и потеряла равновесие. Моих показаний никто не принял во внимание, потому что меня так долго пришлось приводить в сознание, что казалось неправдоподобным, чтобы человек в таком состоянии мог что-то видеть и слышать. Барс, конечно, пустил в ход свои связи, это было бы не в его стиле — допустить скандал, в котором был бы замешан кто-нибудь из ЕГО объединения. У одного из этих молодых людей отец занимал высокий пост, другой был талантлив. Говорили, что жаль ломать им жизнь и карьеру. Дело замяли. Никто не ответил за смерть моей Камы. А я до сих пор не пришел в себя. Кама была для меня самым близким человеком на свете. Она была удивительно красива и обаятельна. Фирко… я бы и сегодня удушил его своими руками. Так почему же я продолжаю жить в этом кругу, почему не порвал с людьми, которые вызывают у меня только ненависть и отвращение? Видите ли, я занят своим делом в кино. Здесь мое мнение, мое слово, моя рецензия что-то значат. А в любом другом жанре журналистики я был бы ничто, нуль. Так что если я хочу удержаться на каком-то уровне в своей работе, мне нельзя ссориться с Барсом и его людьми. Я попал бы в „черный список“. Да, этот список существует, хоть и неписаный. Никто — не только из людей Барса, но и Трокевича, и другие — не прислал бы мне приглашения на премьеру, не дал бы интервью, не пустил бы на съемочную площадку… Меня бы выставили за дверь нашего кинематографического храма, как выставляют из ресторана гостя, который дебоширил. А так — все в порядке. Они милы со мной, потому что у них еще остался какой-то стыд и они помнят, что натворили когда-то. Я предатель? Что ж, это правда. А кто бы не стал им на моем месте? Я видел людей, „выпавших из обоймы“, и здоровый инстинкт самосохранения советует мне не повторять их судьбу. Но… пан капитан, не заставляйте меня описывать эту сцену: Бодзячек бьет Иоланту по лицу на фоне открытого окна, за которым видно ночное небо. Даже если бы мне не пришлось в ту минуту выйти из салона, я все равно ничего не мог бы рассказать вам. Потому что глаза мои смотрели бы на Иоланту, а видели Каму. Я глядел бы на Бодзячека, а видел Фирко. А то дело, к сожалению, не вы расследовали, пан капитан».
