Все драматургические приемы тут абсолютно ясны: зрители получили четкую инструкцию, как преодолеть память о прошлом. Инструкцию, которая основана на негоциациях между тем, что видишь, и тем, что должно остаться невидимым: между тем, о чем помнится, и тем, чему положено быть вытесненным. Сама конструкция временнóй рамки позволяет искусно манипулировать человеческим опытом. На картины уничтожения — накладывать картины витальности; трактовать выборочно свидетельства прошлого; выбирать из них только то, что мы и так хотим услышать; производить примитивную психологическую манипуляцию (пристыжающим фактором становится тут утрата веры в доброту человека). Поскольку как раз пьеса Гудрич и Хэкета установила самую распространенную модель чтения дневника Анны Франк, даже те люди, которые читали сам дневник, жили позже в убеждении, что последняя написанная Анной Франк фраза выражает как раз эту непреодолимую веру в доброту человека. Поэтому в рецензиях нью-йоркской — мировой! — премьеры мы постоянно находим описания одного и того же впечатления: энергии, излучения, витальности, магии. И навязываемого убеждения, что Анна Франк чудесным образом ожила, оказалась воскрешена силой искусства и театра. Нью-йоркский рецензент так писал о Сьюзен Страсберг: «Благодаря необъяснимой магии она уловила весь характер Анны в свободной, спонтанной, пламенной игре. Анна является девушкой — не сценическим образом девушки, но капризным, полным темперамента, любящим существом, чье воображение всегда идет впереди опыта. Анна ли это, или мисс Страсберг — оказывается трудно разрешить, поскольку обе слились в одно. Это кажется настолько безыскусным [artless], поскольку Сьюзен Страсберг создала персонаж, полный внутренней чистоты»[410].
Можно поставить вопрос, каким образом дневник стал добычей культуриндустрии, как ее определил и описал Адорно. Для начала несколько фактов[411]. Идею создать драму об Анне Франк, которая могла бы стать также базой для экранизации, предложил Отто Франку Мейер Левин, американский писатель еврейского происхождения, который существенным образом способствовал успеху дневника Анны Франк среди американских читателей. Как раз Левин должен был стать автором этой пьесы. По мере того, как интерес рос, вокруг Отто Франка появлялось все больше людей из сферы зрелищ и развлечений, продюсеров и литературных агентов. Это они начали оказывать на него все большее влияние. Написанная Левиным первая версия драмы была решительно отвергнута одной из продюсеров, а потом и сама она вышла из всего предприятия. Вместе с новым продюсером на горизонте появились и супруги Гудрич и Хэкет. Левин начал тогда борьбу за свои права, поначалу пытаясь непосредственно убедить Отто Франка, затем обращаясь к прессе и потом — к политикам (поддержать его он попросил среди прочих и Элеонору Рузвельт, вдову президента, которая написала предисловие к американскому изданию дневника Анны Франк, и она эту просьбу не проигнорировала) и, наконец, к суду (процесс затем тянулся многие годы). Однако та продюсерская и рекламная машина, которая уже была запущена, сделала из Левина фигуру жалкую, неудачника и параноика. Культуриндустрия обнаружила присущую ей склонность к насилию, которому трудно противостоять, — что так прекрасно диагностировал Адорно.
