"Оно и лучше, что так вышло!" — подумал Константин, но, обернувшись к новобрачной, еще сильнее нахмурился. Он увидел, что она была бледна, как будто встреча и ее смутила так же, как окаменевшего майора.
"Что такое? — задал себе вопрос Константин. — Что может быть общего теперь между нею и этим прежним ее поклонником? Ничего, конечно, вздор!" — решил он сейчас же. Но все-таки спросил:
— Что с тобой, милая? Отчего ты вдруг изменилась? Скажи, птичка…
— Устала я, мой князь… Подумай, такой день! Столько волнений… И эти крики меня так растрогали… дети… Я так люблю детей…
— Ну ладно, люби пока чужих, — совершенно успокоенный простым ответом жены, заметил Константин. — А видела ты "жену Лота" в военном издании, а? Заметила там твоего знакомого майора? Как он рот и глаза раскрыл, когда увидел нас, услышал поздравления народа. Никто ничего не знал. Ни мои, ни ваши поляки. Как я всех провел с тобою.
— Да, я заметила мельком. Он до того растерялся, что даже забыл поклониться мне и тебе… Совсем не похоже на нашего галантного майора. При встрече я попеняю ему.
— Ну вот! Не стоит. Тем более сегодня… Знаешь, как я решил: всякая вина будет прощена!.. Нынешний день!.. Ведь он уже больше никогда не повторится, милая моя женка… Никогда!.. Это особый, единственный в моей жизни день… Так давай всем дадим амнистию… Согласна? Улыбаешься? Рада?! Солнышко ты мое… птичка райская.
И бойко катится вперед кабриолет по озаренной солнцем гладкой дороге туда, к маленькому дворцу в густой зелени парка, увозя двух счастливых новобрачных: Константина и его жену.
А неподвижный всадник еще долго глядел им вослед.
Вкушая, вкусих мало меду, и се — аз умираю!
Жанетта спала недолго, но так крепко, что, проснувшись, сразу даже не могла понять: где она? что с нею?
Яркое сиянье майского утра тонкими золотыми нитями пробивалось сквозь тяжелые спущенные гардины богато обставленной комнаты, совершенно не похожей на ее белую, скромную спаленку в квартире Бронницов, там, в старом угрюмом крулевском замке над быстрой Вислой.
Не длится ли это сон нынешней чудесной ночи?..
Или наоборот: вся прежняя жизнь была тяжелым, мучительным сном, а в эту ночь она проснулась и зажила по-настоящему?
Да, да, последнее — вернее всего.
В какой-то незнакомой ей до сих пор сладкой истоме Жанетта потянулась на широкой, очень мягкой и эластичной постели, темное резкое изголовье и спинка которой обрисовывались в приятном полусумраке, наполняющем эту красивую, полную раздражающих благоуханий спальню.
Сбросив легкое покрывало, в шелковой, измятой ночной сорочке, она босыми ногами стала на пушистую шкуру белого медведя, брошенную у самой кровати.
Пол всей комнаты был покрыт почти таким же пушистым мягким, но ярко-цветным ковром. Не надевая туфель, приготовленных у постели, Жанетта скользнула к ближайшему окну и сквозь просвет гардины поглядела, что там, за окнами.
— Сад… тот самый пустынный зеленый уголок, который был вчера так дивно красив и загадочен при полной луне…
И никого не видно в этом уголке.
Быстро откинула Жанетта одну половину гардины, зажмурилась от лучей солнца, которые целым потоком хлынули в комнату.
Распахнуть окно было делом мгновения.
Струя свежего теплого воздуха, бодрящие ароматы сирени и нагретой солнцем листвы, птичьи голоса и далекое людское, должно быть, детское, звонкое пение — все это ворвалось и, казалось, заклубилось в стенах покоя, таких высоких, веселых, обтянутых светлой голубой материей, затканной легкими букетами цветов.
Гонимая этой свежей, благоухающей, звучащей волной, приветами весны и солнца, Жанетта снова быстро скользнула в постель и, непокрытая, поверх одеяла, протянулась там.
Грудь ее сильно и часто вздымалась от быстрого движения, от притока свежего воздуха.
Вот ее спальня в доме мужа!
Эта половина отделывалась, конечно, давно, но ее сюда не пускали, когда она порою с матерью и отцом появлялась в Бельведере.
И теперь она здесь хозяйка, жена…
Значит, все это не сон!
Как красив этот туалетный столик, убранный чудным старинным кружевом, с большим зеркалом в серебряной затейливой раме, с таким же затейливо украшенным набором всяких коробочек, несессеров, флаконов и ящичков. Серебряный, с большими вензелями умывальный прибор на мраморном столике в углу… Низкая мягкая, в тон стенам обитая мебель, широкими гнездами, мягкими раковинами светлела вдоль стен и по углам, чередуясь с жардиньерками, в которых стояли камелии, азалии и другие, не пахнущие сильно, но красивые редкие цветы. Портрет ее самой и его, мужа, — висел над беломраморным камином, уставленным чудными фарфоровыми и бронзовыми фигурками, посреди которых небольшие часы севрского фарфора, целая пастушеская сцена, звонко тикали, отбивая секунды почти так же быстро, как билось сердце Жанетты, но менее радостно, менее весело…
Оглядев все это при свете утреннего солнца, Жанетта вытянулась поудобнее, подложила под голову обнаженные тонкие руки, округленные и красивые, как у Венеры Флорентийской, и стала вспоминать…
