Свобода мнений и обращения, принятая во Франции, очень понравилась недалекому, наивному человеку, и он, видя, как меняют свои отношения даже лица до самого государя включительно, едва только попадают в чужие пределы, особенно во Францию, заключил, что все порядки этой страны — верх совершенства.
Константин заметил увлечение своего слуги, глупость которого и наивная откровенность зачастую доставляли немало забавных минут и самому князю, и его окружающим.
Стоило завести с Беляевым речь о Франции, и комедия начиналась сама собою. Он хаял все русское, возводя французские обычаи, особенно республиканскую свободу и равноправие, в идеал общежития.
— Совсем по-евангельски жить хотят! — шепелявя немного, брызжа слюной и воодушевляясь, возглашал Беляев, помаргивая своими бесцветными, без бровей и ресниц, маленькими, но ясными глазками. — Нет ни старших, ни младших. Божьи дети, одно слово. Вот кабы я родился французом: как бы превосходно. Сейчас: эгалите, фратерните и либерте!..[26] И алонзанфан!..[27] А тут на манер собаки служи вам, господам. А благодарности никакой…
— А какой же ты хотел бы благодарности? — спрашивал серьезно сначала Константин.
— Ну, какой? Известно, следующий чин… и орден… и крестьян немножко… Чтобы и я, как люди, мог жить…
— А они на тебя бы работали? Ловко. А как же "фратерните, либерте"? А? Скажи, братец.
— А так бы и было… Потому я со всеми равный быть могу… как я свет видел… и понимать все могу, и соответствую… А если и они, крестьянишки мои, к разуму придут — тоже своего потребуют, меня по шапке, уж будьте покойны… Так всегда: кто в разуме первый пришел, тот другого, если есть над ним начальство, — сейчас по шапке, сам господин себе быть должен. Вот и егалите и прочее… Как бы вы думали? Я хорошо дело понимаю…
— Превосходно, что и говорить! — заливаясь смехом, отвечал Константин, а Беляев умолкал, обиженный, мрачный, насколько могла принимать мрачный и обиженный вид его бесцветная, невыразительная физиономия, похожая на что угодно, только не на лицо человеческое.
Сейчас он, усердно кланяясь, заявил:
— С приездом, ваше высочество! Поздравить честь имею со вступлением в законный брак…
— Ах, ты вернулся?.. Бумаги сдал? Хорошо… Это ты меня со своим приездом поздравляешь, Беляев? Благодарствуй… И в законный брак ты вступил? Когда же? Я и не слыхал! Когда? Говори!
— Ну, разве я такой дурак, чтобы в мае свадьбу справлять? Я не женился, ваше высочество! Вас честь имею поздравить с законным…
— Ах, это прекрасно… Ты не так глуп? А почему же, скажи?
— Ну кто этого не знает?! В мае жениться — весь век маяться! — серьезно ответил философ гоффурьер.
— Ха-ха-ха, вот оно что! А я и забыл про это! Жаль, что ты мне раньше не сказал. Подождал бы уж недельку… Ни за что не женился бы в мае…
— Как — недельку? Сегодня только 13-е. Еще бы три недели подождать надо…
— Приятель, с панталыку сбился. У нас уже 25-е нынче…
— У вас… у вас! Я, чай, ваше высочество, из крещеного государства приехал, из матушки-Расеи, не из вашей польщизны анафемской, где все шиворот-навыворот… И числампорядку нету. Почему здесь на две недели время впереди? Какое такое правило? Ну, у французов свой закон. А поляки теперь под нами! Так и время у них наше должно быть. А они все крамолу подводят. Все матушку-Расею обмануть хотят. Вот и время передвинули. Идолы.
— Верно, правда твоя… Если здесь тебе умирать придется, гляди, ровно на двенадцать дней раньше сроку помрешь, ты это знаешь ли?
— Конечно, знаю. Нашли кого учить… Я давно знаю, — выражая хитрость на своем деревянном лице, подмигнул Беляев. — Как придет пора, сейчас отпуск просить стану — и в Расею, к себе, в Калуцкую губернию. Там небось в свою пору помру. Не подарю этих двенадцать деньков последних, не-е-ет!..
— Ну ладно, отпуск за мной! — смеясь, сказал Константин и вышел из зала.
— Еще спит моя птичка, — тихо прошептал Константин, входя в спальню жены около одиннадцати часов утра.
Он уже успел переодеться в свой любимый белый китель, днем заменяющий ему халат, был в туфлях и вообще совсем по-домашнему.
Только вечную сигару бросил в коридоре, перед дверью спальни, зная, что Жанетта не выносит табачного дыму…
По привычке он двинулся было к камину, у которого всегда стоял спиной, даже летом, а уж осенью и зимой так и проводил близ него, часами стоя, заложив назад руки, откинув ими фалды сюртука, чтобы огонь лучше мог обогревать его, зябкого от природы.
Но теперь он быстро изменил диверсию, на цыпочках подошел к кровати, нагнулся над изголовьем и стал всматриваться в лицо, в шею и грудь молодой женщины, которая, казалось, спала и не чуяла ничего.
Однако Жанетта не спала. Чуткая дрема была прервана и шорохом шагов Константина, и легким вздохом раскрытой и закрытой двери, и холодком, который почуяла Жанетта на себе, когда тень от широкой фигуры мужа упала ей на лицо, на грудь, заслоняя теплые, ласкающие лучи солнца…
