Монахи переговаривались тихо, а Дир, устав объявлять имена богов, задремал, привалившись к борту повозки. Попадались неказистые домики с соломенными крышами, не слишком живописные. От недавнего ливня почва все еще была сырая и местами скользкая.
Постоялый двор обнаружился на пологом склоне, ведущем к широкой реке, со столбиком во дворе, с черепичной крышей, с трубой, из которой пригласительно струился прозрачный, приятно пахнущий дымок. Хелье удовлетворенно отметил наличие неподалеку, у берега, старого большого парома — квадратной посудины с мачтой и дряхлым парусом.
Единственную в Бродно церковь сожгли во время первой волны восстаний, полтора года назад.
Хозяин постоялого двора принял гостей, неприветливо глянул на монахов, но с радостью взял с Хелье плату и вскоре подал ужин, состоящий из непонятных однородных блюд, отдаленно напоминавших мясные. Монахи и Дир ели с удовольствием, а Хелье кривился и ворчал.
— Привередливый ты стал, Хелье, друг мой, — заметил ему Дир. — Стареешь, что ли? Жизнь походная — мы в свое время и не такое за обе щеки уминали.
— Где это? — осведомился Хелье.
— Да везде.
— Не помню. И вообще мне Полония разонравилась.
— Смирение, мой друг, смирение.
Хелье насмешливо на него посмотрел.
— Эка тебе голову задурили наши попутчики за эти несколько дней. Не хочешь ли стать священником? Из тебя бы неплохой священник получился.
— Ничего не задурили, — возразил Дир. — Смирение — хорошее качество не только в христианском понимании. Смирение сродни стойкости, неприхотливости, и упорству. У греков были стоики, например.
— И вазы с рисунками у них были.
— Не ворчи.
— А вот у нас в Ростове, — начал Исай, — в это время года…
— Я пошел спать, — грубо перебил его Хелье. — Вы сидите, хвестуйте, сколько вам влезет, обжоры.
Дир засмеялся, и монахи тоже улыбнулись.
Диру действительно нравилось беседовать с монахами — занятные оказались ребята. И спорили они спокойно, без криков, объясняя и разъясняя, что к чему.
— Ну так вот, значит, — сказал Дир, отпив из кружки, — все-таки я не понимаю, что хорошего, если злу не сопротивляться. Я согласен, что Иисус был очень хороший человек, а если он, как вы говорите, сын Создателя, так это вообще просто… даже не описать, и что он своею кровью искупил грехи всех живущих. Уж это всем подвигам подвиг. Но вот все-таки насчет того, что злу нельзя сопротивляться — не понимаю я. Зло тогда распространится на весь мир, везде будет только зло.
— Сопротивляться нужно, — объяснил Андрей. — Но только по-другому.
— Это как же?
— Не ильдом и свердом, а по-другому.
— А другого и нет ничего. Вот Иисус говорил — если бьют по одной щеке, подставь другую. Ну так и по другой врежут.
— А ты терпи.
— Так ведь безнаказанно будет зло. И все больше будет наглеть.
— Нет.
— Как же нет!
— Матвей, скажи, ты у нас самый красноречивый.
Матвей, любивший помалкивать, посмотрел на Дира.
— Если злой человек тебя ненавидит, — сказал он, — и ты будешь его ненавидеть его в ответ, зло ненависти умножится на два. А если ты его будешь в ответ любить, может он устыдится своей ненависти, и зло исчезнет.
— Чего ж ему стыдиться?
— Ну вот к примеру человек совершил зло по отношению к тебе.
— Так.
— Если ты в отместку ему тоже совершишь зло, он, человек этот, не станет ведь лучше.
— Это смотря как… Если хорошо проучить, так он в следующий раз подумает, совершать ли зло.
— То есть, он перестанет делать зло из страха.
— Ну да, — сказал Дир.
— И затаит зло внутри себя.
— А от затаивания зла внутри себя никакого вреда никому нет. Вред от проявлений зла, — отметил Дир.
— Нет, вред от того, что зло в душах.
— Не понимаю, — сказал Дир. — В душах, в душах… Чистые души, нечистые души… Что-то у вас, парни, сложно все.
— Нет, все просто, — вмешался Исай. — Если человек устыдился своего поступка, значит, он стал лучше. Душа у него чище стала. Стыд заставляет мучиться духовно, и это очищает душу.
— Не заметил что-то. Мне, когда стыдно, — разоткровенничался Дир, — так только одно желание и есть — как бы скорее перестало быть стыдно. Бывало, сижу у себя в оранжерее, вспомню что-нибудь — так места себе не нахожу. И думаю — долго еще? Так порой прихватит, так прихватит…
— Это понятно, — сказал Исай. — Кто ж хочет долго мучиться! Но именно это и останавливает зло. В следующий раз, прежде чем совершить злой поступок, человек вспомнит о своих давешних муках совести, и крепко подумает — а стоит ли этот поступок таких мук?
— Но ведь тогда получается, что опять же он боится совершить такой поступок из страха, — логично заметил Дир.
— Да, но из страха перед духовной, а не физической, расплатой. Физическая расплата — когда есть, а когда нет, а духовная, как началась, так все сильнее. Людей бояться — это просто трусость, со всеми бывает, ничем не примечательное чувство. Бога бояться — благодать.
— Да при чем тут Бог, если просто совесть мучает?
— А совесть — чувство божественное, Создателем тебе данное.
— Так уж самим Создателем?
— Ну не на торге же ты ее купил себе.
