Ярославу во время оно было пятьдесят четыре года, а выглядел он лет на десять старше, и это ему не нравилось. Верховая езда его утомляла, путешествовать он предпочитал в повозке или в драккаре. Остатки волос на темени и бороду приходилось коротко стричь и подкрашивать. Глубокие морщины возле глаз и на лбу не красили князя, а руки в пигментных пятнах он предпочитал прятать — либо в рукавицах, либо под корзно. Ходил он все медленнее — но сильную хромоту, вызванную давнишним повреждением колена, скрывать уже не получалось. И тем не менее оставался он деятельным, дальновидным, во все дела по благоустройству своих территорий вникающим правителем — и с церковниками постоянно контактировал, и со смердами, и с зодчими, и с ремесленниками, и с торговцами, и биричей наставлял. (Лишь изредка мучился он мыслями о конечной полезности своей деятельности. Вот создал он невиданную, огромную страну, сопоставимую по территории с империями древности. Вот примирил он, более или менее, народы, живущие на территории этой страны. Укрепил связи с соседями. Настроил неимоверное количество церквей, а за церквями другие постройки сами тянутся. Открыл школы. Дал стране законы. Не развалится ли все это после его ухода, как развалилась империя Александра Великого?)
— Здравствуй, добрый человек, — сказал он Уржу. — Как звать тебя?
— Урж я, князь, Дядька Урж, меня так все кличут, а повелось это с раннего моего детства. Помнится…
— Урж, не думай, пожалуйста, что я вызвал тебя для дружеской беседы, — холодно сказал князь.
Урж слегка отпрянул.
— Скажи, милый мой, как часто ты встречаешься с посадником?
— Раз в месяц, светлейший князь.
— А со священником?
— Часто. Мы живем рядом, князь.
— А с караванщиками?
— Как придется, князь.
— Тебе известно, что моим указом в Хоммеле остановки караванщиков запрещены?
Урж подумал, что князь шутит.
— Нет, князь, не известно.
А Ярослав подумал — может и правда? Не знает он?
— Чем ты руководствуешься, когда берешь с караванщиков пошлину?
Урж не понял вопроса. Памятуя о наставлениях Жискара, он выразил свои мысли таким образом:
— Позволь, князь, умолять тебя… уточнение требуется, ибо по ничтожеству… не понял я вопроса твоего.
— Ты берешь с караванщиков пошлину?
— Нет.
— Как это нет? Вот у меня твоя учетная грамота. Написано — с Абдула двести, с Хварида — сто пятьдесят. Что означают эти числа?
— Так то плата, князь. Как же — они же делают остановку у нас, так если с них не брать плату, то это будет непорядок.
— Значит, берешь пошлину.
— Нет, князь, пошлину я не беру.
— Понятно. Так вот, когда ты берешь с них плату, ты какими расчетами руководствуешься? Вот к примеру, с Абдула двести — а почему не сто?
— Сто — мало, князь.
— Почему?
— Да сам посуди, князь. С караванщика сто — это смешно даже.
— А почему тогда не триста?
— А триста — это много. Не дадут, будут в обход ездить, тогда совсем ничего не получу. А надо, чтобы по совести. Я человек честный, говорю все как есть.
— А почему с Хварида ты взял меньше, чем с Абдула?
— Хварид очень жадный и свирепый, князь. С него двести запрашивать опасно.
— А что ты делаешь с деньгами, которые они тебе платят?
— Ну, как… — Урж замялся. Он не ожидал, что князь проявит вдруг такую неделикатность. Семейный бюджет — святая святых. Кому какое дело, как тратит человек свои деньги. — Ну… Что-то в сбережение идет, а что-то на расходы. Недавно расходов стало больше — кроты половину урожая съели, так смерды цены подняли — сил никаких нет, князь. К тому ж супруга моя, князь… — Урж помрачнел и рассердился на супругу, и пообещал себе, что обязательно ввернет про неверность, — захотела, чтобы крышу черепицей крыть. А черепица — нежный материал, все время чинить надо. С соломой-то проще — как прохудится, так сразу всю крышу заменил, и еще год — никаких забот.
— Ну, хорошо, подожди, не болтай попусту, — сказал Ярослав. — Скажи лучше, по совести… Хмм…
— Я, князь, всегда по совести.
— Вот и скажи мне по совести, какая выгода городской казне от караванов?
— Казне-то, князь? — переспросил Урж, забывая о наставлениях Жискара.
— Да.
— Ну, как же, князь… Прямая выгода казне. Караванщикам ведь есть-пить надобно, да и товар свой они подкармливают. Кнеррир да телеги чинят, одежду латают. Всем горожанам работа находится, и есть из чего десятину-то платить, в казну-то.
— А посадник не возражает, что ты с караванщиков берешь плату, а с ним не делишься?
— А зачем мне с ним делиться? — Дядька Урж растерялся. — Он сам с них берет.
— Отдельно?
— Разумеется отдельно, князь. Я в дела посадника не вмешиваюсь.
— А священник вас с посадником не попрекает?
— Попрекает, князь.
— Что же он вам говорит?
— Что погрязли мы во грехе великом, и он вместе с нами.
— А с ним вы не делитесь?
— Чем, князь?
— Деньгами караванщиков?
— Да помилуй, князь! Он больше нашего с них берет.
Ярослав вздохнул.
— А сколько тебе посадник платит, Урж, за исполнение обязанностей?
— Платит? Зачем же ему мне платить? — удивился Урж. — У меня должность доходная. Если бы я требовал за нее плату, это был бы разбой. А я человек честный, все у меня по совести, это все знают, кого хочешь спроси.
