Страшная мысль вдруг всплыла на поверхность, блеснула зловеще. Уж не… Содружество ли… само… оформило моему сыну эпистолярный заказ? Нестор, мальчик мой, если это так… то, хорла, свяжу я тебя сейчас по рукам и ногам, запихаю в повозку, поедем мы к ближайшему морю, там погрузимся на кнорр, и посвятим много-много лет поискам Эрика Рауде и его Винланда. Да. Этим, мальчик мой, я тебя не отдам. Ты не виноват, ты не знал. Они хитрые.
«И сказал ему один кудесник, Князь! От коня твоего любимого, на котором ты ездишь, — от него тебе и умереть. Запали слова эти в душу Олегу, и сказал он, Никогда не сяду на него и не увижу его больше. И повелел кормить его и не водить его к нему, и прожил несколько лет, не видя его, пока не пошел на греков».
Ну, эту байку про тезку моего рассказал Нестору Гостемил, уж это точно, подумал Хелье. Я ее помню с детства, а только но в несколько иной форме. Я тоже ее рассказывал Нестору, но Нестор запомнил именно гостемилов вариант, скотина неблагодарная. А рассказывать Гостемил умеет, не отнимешь.
«Владимир же стал жить с женою своего брата — гречанкой, и была она беременна, и родился от нее Святополк. От греховного же корня зол плод бывает: во-первых, была его мать монахиней, а во-вторых, Владимир жил с ней не в браке, а как прелюбодей».
Все у парня как-то спиралью через дужку, подумал Хелье. Рагнхильд — гречанка да еще и монахиня. А может, ему это все просто неинтересно, подумал он. А если неинтересно — значит точно выполняет заказ. Но чей?
Ну, это просто узнать. Сейчас мы поищем, что там дальше написано — про Ярослава. И если Ярославу в сием писании только нимба не хватает, всем святым святой, то понятно, кто заказчик, и лучше бы так, а не Содружество.
Но до Ярослава Нестор не успел дойти. Очевидно, Маринка отвлекала.
Хелье тщательно зашнуровал писанину Нестора и положил ее на прежнее место.
По пути зашли в заведение, съели эскалоп, послушали во время еды неопрятного, разбитного менестреля, развлекавшего посетителей шансоном де жест под перебор примитивной лютни:
— По-моему, он просто издевается, — заметил Хелье.
— Ты ничего не понимаешь в парижской жизни, — возразил Нестор.
— Ну, раз ты такой понятливый — скажи, какой смысл в виршах сиих?
— Главное не смысл, главное чувство.
— Какие все чувственные стали.
Перевозчикам в тот день было раздолье — каким-то образом слухи о необычном (крамольном, наверное) римском проповеднике разнеслись по городу, и лодки курсировали между вторым островом и обоими берегами непрерывно, и Хелье и Нестору пришлось даже постоять в очереди — желающих перебраться к Святому Этьену набралось три дюжины человек.
Двери церкви стояли распахнуты, в церковь набилась масса народу.
— Не проповедник, а бродячий скоморох какой-то, — проворчал Нестор.
Хелье засмеялся.
— Главное — чувство, — сказал он.
— Пошел ты…
— Чти отца своего, сын мой.
Толпа расступилась, и ко входу церкви от берега потянулась странная процессия — пятнадцать пестро и сумбурно одетых, гладко выбритых мужчин с томными лицами, и четыре женщины. Улыбались женщины так блудливо, что никаким местным гетерам не снилось. Окруженный теплой этой компанией шагал ко входу размеренным изящным шагом человек лет двадцати пяти. Толпа зевак вокруг переговаривалась — мужчины отпускали похабные шутки, женщины восхищенно вздыхали — римский проповедник, с правильными и тонкими чертами лица, с красивыми, волной лежащими каштановыми волосами, стройный, привлекательный — поразил их воображение. Ряса сидела на нем как королевское платье.
— Это же Папа Римский, — сказал Нестор на ухо Хелье. — Я его помню! Когда мы в Риме были…
— Молчи. Человек не хочет, чтобы его узнавали, а ты, как первый ученик — мол, наставник, а я знаю, можно я скажу, оцените мое рвение… Рвение в Болоньи надо было проявлять.
— Ты мне не указывай, что делать.
— Лишу наследства. Ладно, давай пробираться ко входу, иначе не попадем внутрь и ничего не услышим.
Во избежание волнений и драк на остров прибыла королевская стража в количестве сорока человек. Анри Первый, легкомысленный, большой любитель охоты, позаботился о подданных.
В первый раз за три недели Стефан не ушел от Сорсьер до рассвета. Выдалось солнечное утро. Сев на постели, опершись спиной о стену, подтянув колени к подбородку, он рассматривал спящую любовницу. Проснулась она, как просыпалась всегда — мгновенно, но в этот раз решила поозорничать и открыла только правый глаз, и скосила его, и высунула кончик языка. Стефан хихикнул. Пошарив рукой, она ухватила его за колено. Он распрямился и лег на спину, и Сорсьер пристроила голову ему на грудь.
— Я люблю тебя, — сказал он.
