— У каждого руководителя Неустрашимых есть средства, — сказал Рагнар, чуть понижая голос, — и круг влияния. Где хранятся средства, ты объяснишь мне на словах. А своим знакомым, через которых ты осуществляешь свое влияние, ты напишешь письма, в которых уведомишь их, что отныне они должны подчиняться мне. В благодарность за это я сделаю так, что тебя не будут ни пытать, ни насиловать прилюдно, ни морить голодом или бессонницей. Ты просто примешь постриг и удалишься в монастырь.
— В монастырь? — Мария искренне удивилась. — Постриг?
— Видишь, как отстала ты от событий, Мария. Сколько тебе? Сорок? Сорок два? Еще сто лет назад это был весьма почтенный возраст, но времена меняются, и сегодня это еще не глубокая старость. И тем не менее — ты просто не готова понять… многое. Да, у Неустрашимых есть теперь подвластные им монастыри. И начинание это — даже не мое, а моего предшественника.
— Эймунда?
— Да. Я всего лишь довел дело до конца. Монастыри гораздо удобнее узилищ, острогов, подземелий. Остроги нужно содержать, кормить охрану и заключенных, а монастыри содержат сами себя. Остроги проверяются правителями территорий, а в монастыри правителям ходу нет. В острогах узники быстро умирают, а в монастырях они живут долго — на тот случай, если они нам понадобятся еще раз. И наконец — в остроги сажают насильно, а в монастырь человек отправляется, в понимании народном, по доброй воле.
— За монастырями последуют церкви, как я понимаю? — спросила Мария, презрительно кривя губы.
— Конечно. Библейские притчи гораздо удобнее, как средство управления людьми, чем вера предков. Сегодня это не очень видно, люди не понимают, и мы используем их непонимание — в Полонии, например. Но придет день, когда люди усвоят, что не каждый ручей управляется отдельным божеством, и не каждый лес имеет своего небесного повелителя. И тогда они спросят — для чего живем мы? И тут нам на помощь придет Библия. И мы ответим людям — если вы будете нам беспрекословно подчиняться, хорошо служить — то после смерти вы войдете в Царство Небесное. Ибо мы — правящие вами — наместники единого Бога на земле.
— Ты глуп, Рагнар. Ты сказал «вера предков».
— И что же?
— Это же влияние Церкви.
— В каком смысле?
— До Церкви никакой веры предков не было. Верили кто во что горазд, и никому в голову не приходило, что за веру можно отдать жизнь. Веру сделала священной именно Церковь. Ты смешиваешь понятия, и сам этого не видишь.
— Возможно, это так и есть, Мария. Это ничего не меняет. Эймунд поставил себя главой над девятью предводителями Содружества. Я свел влияние предводителей на нет. У Содружества может быть только один вождь. А будет он римской веры, греческой, или будет поклоняться Одину — не имеет значения. Старые Семьи владеют миром, и будут владеть им в дальнейшем — это главное, Мария. Поэтому ты скажешь мне…
— Нет.
— Скажешь.
Ужаснее всего — средства, которыми она располагала, были небольшие, а люди, ей подчиненные, были малочисленны и не слишком молоды. Рагнар ей не поверит — он переоценивает ее влияние, ее власть — а раз не поверит, значит ее будут истязать. И Казимира тоже.
— Что ты собрался делать с Казимиром?
— Еще не знаю. Польские церкви почти все сожжены. Построим храм, наставим идолов, и если Казимир им поклонится, я, так и быть, сделаю его своим наместником в Гнезно. Это один из вариантов.
— Тебе не позволят.
— Кто?
— Конрад Второй.
— У меня достаточно средств, чтобы купить его нейтралитет. Конрад не любит воевать.
— Папа Римский.
— Бенедикт больше не занимается политикой.
— Откуда ты знаешь?
— Ты что же, думаешь, он в Париж приехал — уговаривать Казимира? Много чести! Нет. Он просто бежал из Рима. Не бежал бы — его бы там убили. Он очень досадил римским норманнам, и они восстановили против него население. Не без моей помощи, конечно же.
Мария отвела глаза.
— Ну так есть мой брат Ярослав, — сказала она.
Рагнар улыбнулся и ничего не сказал.
— У тебя голова не опухнет от стольких забот? — спросила она.
— Даю тебе два часа на размышления, — сказал Рагнар. — Секреты — мне, деньги — мне, людей — мне. Или с тобой будет тоже самое, что с твоей спутницей, только во много раз хуже.
Рагнар встал, подошел к двери, отпер ее, сделал кому-то знак. Один из его людей ввел в спальню Эржбету — со связанными за спиной руками, с разбитым лицом, с растрепанными, с коркой запекшейся крови, волосами, клонящуюся вбок от боли в ребрах. Мария всякое видела в жизни, но тут невольный вскрик вырвался у нее из горла. Двадцать лет состояла — с двумя перерывами — Эржбета при ней, двадцать лет была она символом безопасности и безнаказанности киевской княжны.
Символ толкнули в спину, и он, символ, упал на пол и перекатился вбок со стоном. Рагнар подошел к символу и перевернул его на спину.
Эржбета и Рагнар встретились взглядами. На мгновение Эржбета забыла о боли и о том, что грядет за этой болью, о том, что будет с ней и с Марией. Рагнар быстро распрямился.
— Постой, — сказала Эржбета, едва шевеля окровавленными губами. — Постой.
