— А нам хорошо? Ты сам гипертоник. Вот увидишь: он очухается и бегать будет как миленький. У, рожа какая отвратная... И все остальное!
Нина Петровна брезгливо покосилась на розовую тапочку-кошку, застрявшую в кустах.
— Нина, с нами Владик, — напомнил Владимир Васильевич. — Он все понимает. Я не хочу, чтоб он видел, как я оставил человека умирать на дороге. Он будет знать, он на всю жизнь запомнит, что его дед — подлец.
— Дед-зэк, значит, для ребенка лучше? Ты хоть думай, что говоришь! Если уж ты такой гуманист, давай вытащим его на дорогу — может, подберет кто-нибудь или в больницу позвонит.
Владимир Васильевич замер в нерешительности. Нина Петровна уселась в машину и закричала оттуда злым несчастным голосом:
— Владик! Немедленно ко мне!
— А дядя? — спросил Владик.
Он послушно побрел на знакомый, ничего хорошего не сулящий зов, но все время оглядывался на человека в розовом, оставшегося лежать на траве.
— Дядя тут пока побудет, на свежем воздухе, — елейно ответила Нина Петровна и тише, но гораздо внушительнее обрушилась на мужа: — Чего ты застыл, как памятник? Быстрей веди сюда Владика, и поехали. Уже две машины мимо прошли. Хорошо, что с нами ребенок! Издали похоже, что мы просто сводили его в кусты по нужде. Но кончится тем, что какой-нибудь болван разглядит этого типа в розовых тапках, остановится — и тогда пиши пропало...
Владимир Васильевич Костерин, никогда еще никого не сбивавший на дорогах и не калечивший, пропадать не хотел. Но и бежать не смел!
— Не могу, Нина! — признался он. — Живой ведь человек, без сознания. Он даже не пидор, кажется.
— Тогда просто псих!
— Может быть. Но я не могу... Пощади, Нина!
Через несколько минут синяя «копейка» с визгом развернулась у калинового куста и направилась в сторону города. Странного человека в кювете больше не было. Даже розовые тапочки в виде кошачьих морд исчезли. Только трава осталась немного примятой.
Глава 8
Что значит почерк! Где почерк — там и человек. Живет он себе, ходит, дышит, пятнает рукой стаканы и дверные ручки, разговаривает, спит. Он радуется, что всех обвел вокруг пальца, затевает что-то новое — но всегда хоть в чем-то есть у него почерк. Стало быть, можно его найти.
Целых два дня проблуждав в поисках призрака с видеокассеты, Стас ничего нового не узнал. Никто не желал вспоминать человека в ветровке. Уж не привидение ли он в самом деле — без голоса, без лица. Проникает куда вздумается и исчезает бесследно. Правда, модель Маша Глухова, вроде бы видела его и даже припомнила, как он кивнул кому-то.
Но Маша глупа и обычно занята лишь собой. Сколько потом Стас ни всматривался в экран, сколько ни останавливал проклятый кадр и ни кроил то навек ушедшее мгновение на мельчайшие, неуловимые фазы, никакого кивка разглядеть не мог. Наваждение, да и только!
Стас стал сознавать, что ухватился за тень в капюшоне не от хорошей жизни. Просто ничего другого не было в его распоряжении. Так случается, он знал: подвернется какая-нибудь пустяковина и тащит тебя за собой, разрастается, ветвится, лезет на первые роли. Вот уже и версия, стройная, как у какого-нибудь Пифагора, вырисовывается, и всякие мелочи липнут к ней и вроде бы соответствуют. Но все это умозрения, химеры, игры разума. Как только выскочит из-за угла грубый осязаемый факт, вся эта нежить мигом рассыплется в прах.
Так вышло и теперь. После бесплодной возни с видеопризраком Стас вдруг получил подарок судьбы. Как раз то получил, что нужно, — нечто зримое, понятное и неопровержимое.
Правда, сама по себе новость была не из приятных. В лесу, что тянется вдоль Ушуйского тракта, каждый день бродили три бомжеватого вида старухи — искоренительницы нежных ландышей. Старухи торговали букетиками у вокзала и тут же, у таких же синелицых фурий, покупали жгучий самогон. Леса скудели красотой, старухи радостно спивались, но нынче утром вместо ландышей они обнаружили в лесу сгоревший автомобиль. «Нива-шевроле», как позже определили эксперты.
В салоне «Нивы» скрючился чей-то обуглившийся труп. Машину спалили, очевидно, накануне вечером: прошлым утром ландышницы рыскали в том же самом месте, но никаких «Нив» не видели. Автомобиль оказался с фальшивыми номерами, из давнего угона. Труп обгорел сильно, но не безнадежно — все-таки майские ночи слишком сыры. К тому же машину закатили в густой боярышник, и он, тоже изрядно опаленный, сберег для сыщиков в своей весенней зелени почерневшее мертвое тело.
Сохранились на теле кое-какие пуговки, пряжки, даже клочочки плоти, годившиеся для экспертизы. Зубы почти все были целы — чего еще желать для опознания! А главное, в груди покойника красовались три глубоких ранения. Они образовывали правильный треугольник, в вершине которого было проткнутое сердце.
