— Да! — обрадовалась Катерина тому, что Самоваров такой догадливый. — Мне надо твердо знать, что прежнее уже кончилось и начинается новое. Недавно мне повстречался один незаурядный человек...
«Так вон оно что! — разочарованно подумал Самоваров. — Как все банально! И стоило огород городить про харизматичность?»
— Это не то, что вы подумали! — строго одернула Катерина его прозаические мысли. — Мы с этим человеком знакомы совсем недавно. Нас ничто пока не связывает, кроме секса. Это исключительно одаренный человек, музыкант. Я не вполне еще определилась, но... С каждым днем у меня складывается убеждение: нам суждено многое сделать вместе. Понимаете, последнее время меня стала тяготить речь, засоряющая сценическое пространство. Я хочу иного. Только пластика и тромбон! И тема — вечное непонимание между мужчиной и женщиной.
Самоваров очень не любил рассказов о творческих планах. Катерина Галанкина утомила его. Хотя в музее в любое время года было прохладно, нестерпимый послеполуденный жар глядел в окна. Был он бел и неподвижен. С Самоварова градом катил пот.
— Какой тяжелый сегодня день, — заметил он и утер лицо носовым платком.
— Будет гроза, — сказала Катерина. — Я чувствую! У меня кружится голова и страшный холод вот здесь.
Она уперла руку в живот, под тяжелую свою, неотразимую грудь. Ее зелено-карие глаза медленно оглядели мастерскую. На этот раз они миновали шкаф с инструментами и остановились на китайской шкатулке.
— Интересная штука! — сказала она врастяжку, склонив голову.
Самоварову стало досадно, что с ним кокетничают. Жара страшная, дел невпроворот, повода никакого он не давал, но Катерина зачем-то принялась строить ему глазки. Вернее, глазищи. Неужели он так глупо выглядит в этом ворсистом пиджаке?
Катерина встала, подошла к полке, взяла шкатулку.
— Это ведь раковинки, да? — спросила она и постучала ногтем по инкрустированному боку шкатулки. — Выглядит довольно натуралистично. Вообще-то я этого не люблю — лепестки как живые, бабочка, жучок. Однако выполнено не без изящества. Послушайте, подарите мне этот ящик!
— Нет, — без всяких церемоний отказал Самоваров.
— Но почему? Мне художники часто дарят свои вещи. Вот посмотрите — это, например, авторские работы Кизимова.
Она растопырила перед лицом Самоварова все свои пальцы: на семи из десяти красовались серебряные перстни с яшмой и керамзитом. Суровый стиль Кизимова Самоварову был отлично известен.
— Милые вещицы. Но я не имею права ничего дарить — все предметы здесь принадлежат не мне, а музею, — сухо сказал Самоваров.
— Да бросьте! — улыбнулась Катерина. — Тошик уверял, что тут полно и ваших собственных вещей. Вы ведь коллекционер?
Самоваров упорствовал:
— Своих вещей на рабочем месте я не держу.
— А что, это тоже принадлежит музею?
Катерина кивнула на вешалку, где чинно разместились рабочие халаты Самоварова и его же старая кожаная куртка.
— Нет, конечно. Это мое. Но только это!
— Тогда я беру куртку.
Она сдернула куртку с колышка и ловко набросила на себя. Сразу стало заметно, что наименее затертые фрагменты своего одеяния Самоваров уже использовал для каких-то благих целей. Поэтому на их месте зияли аккуратные дыры.
— Итак, это мое? — с вызовом спросила Катерина.
В ее глазах цвета тины вдруг возгорелся странный злой огонь.
— Нет, мое, — ответил Самоваров как можно невозмутимее. — Эта куртка мне еще понадобится.
— А вы не так просты, как кажетесь!
Кто-то из телевизионщиков уже говорил ему на днях то же самое. С чего они взяли, что он простак? Совсем, бедняги, не разбираются в людях. Потому и сериал у них дрянной.
Самоваров поднял сброшенную Катериной куртку и бережно вернул на прежнее место. Когда он обернулся, то увидел, что Катерина мирно сидит на диване и раскуривает сигарету. Однако ее раздражение еще не вполне улеглось.
— Какая у вас пепельница пошлая, — презрительно заметила она. — Коллекционер, а что за вкус! Такие штуки только в дешевых кафешках водятся.
— Пепельница оттуда и есть. Видите, сбоку надпись «Холодок»? Это кафе-мороженое на проспекте Серафимовича, — не стал скрывать Самоваров.
— Что, сперли, не побрезговали?
— Да. Только не я, к сожалению.
Катерина рассмеялась и перестала сердиться. Она посмотрела в окно.
— Смотрите, как потемнело! Будет классическая гроза в начале мая — если считать по старому стилю, — сказала она. — Простите за то, что я тут ерунды наболтала. Не нужна мне ваша куртка. Нервишки шалят! Этот Ибсен меня доконает — во вторник премьера. Жизнь идет, а Феди нет. Найдите мне Федю! Или то, что от него осталось. Тогда прошлое станет прошлым, а для меня наконец начнется весна. Для всех она уже кончается, а я все никак ее не дождусь. Спасите меня!
— Вы хотите поскорее забыть прошлое?
— Ну нет, это мелодрама! Я просто хочу, чтобы у нас с Федей все не забыто было, а завершено. Понимаете? Завершено насовсем. Он меня слишком за эти годы вымотал и сожрал слишком много моих сил.
— Может, проще было развестись? — заметил Самоваров.
— Не проще! Совсем нельзя развестись! Надо было с ним расплатиться за то, что я его сломала.
— Вы?
