— Какой тяжелый сегодня день, — заметил он и утер лицо носовым платком.
— Будет гроза, — сказала Катерина. — Я чувствую! У меня кружится голова и страшный холод вот здесь.
Она уперла руку в живот, под тяжелую свою, неотразимую грудь. Ее зелено-карие глаза медленно оглядели мастерскую. На этот раз они миновали шкаф с инструментами и остановились на китайской шкатулке.
— Интересная штука! — сказала она врастяжку, склонив голову.
Самоварову стало досадно, что с ним кокетничают. Жара страшная, дел невпроворот, повода никакого он не давал, но Катерина зачем-то принялась строить ему глазки. Вернее, глазищи. Неужели он так глупо выглядит в этом ворсистом пиджаке?
Катерина встала, подошла к полке, взяла шкатулку.
— Это ведь раковинки, да? — спросила она и постучала ногтем по инкрустированному боку шкатулки. — Выглядит довольно натуралистично. Вообще-то я этого не люблю — лепестки как живые, бабочка, жучок. Однако выполнено не без изящества. Послушайте, подарите мне этот ящик!
— Нет, — без всяких церемоний отказал Самоваров.
— Но почему? Мне художники часто дарят свои вещи. Вот посмотрите — это, например, авторские работы Кизимова.
Она растопырила перед лицом Самоварова все свои пальцы: на семи из десяти красовались серебряные перстни с яшмой и керамзитом. Суровый стиль Кизимова Самоварову был отлично известен.
— Милые вещицы. Но я не имею права ничего дарить — все предметы здесь принадлежат не мне, а музею, — сухо сказал Самоваров.
— Да бросьте! — улыбнулась Катерина. — Тошик уверял, что тут полно и ваших собственных вещей. Вы ведь коллекционер?
Самоваров упорствовал:
— Своих вещей на рабочем месте я не держу.
— А что, это тоже принадлежит музею?
Катерина кивнула на вешалку, где чинно разместились рабочие халаты Самоварова и его же старая кожаная куртка.
— Нет, конечно. Это мое. Но только это!
— Тогда я беру куртку.
Она сдернула куртку с колышка и ловко набросила на себя. Сразу стало заметно, что наименее затертые фрагменты своего одеяния Самоваров уже использовал для каких-то благих целей. Поэтому на их месте зияли аккуратные дыры.
— Итак, это мое? — с вызовом спросила Катерина.
В ее глазах цвета тины вдруг возгорелся странный злой огонь.
— Нет, мое, — ответил Самоваров как можно невозмутимее. — Эта куртка мне еще понадобится.
— А вы не так просты, как кажетесь!
Кто-то из телевизионщиков уже говорил ему на днях то же самое. С чего они взяли, что он простак? Совсем, бедняги, не разбираются в людях. Потому и сериал у них дрянной.
Самоваров поднял сброшенную Катериной куртку и бережно вернул на прежнее место. Когда он обернулся, то увидел, что Катерина мирно сидит на диване и раскуривает сигарету. Однако ее раздражение еще не вполне улеглось.
— Какая у вас пепельница пошлая, — презрительно заметила она. — Коллекционер, а что за вкус! Такие штуки только в дешевых кафешках водятся.
— Пепельница оттуда и есть. Видите, сбоку надпись «Холодок»? Это кафе-мороженое на проспекте Серафимовича, — не стал скрывать Самоваров.
— Что, сперли, не побрезговали?
— Да. Только не я, к сожалению.
Катерина рассмеялась и перестала сердиться. Она посмотрела в окно.
— Смотрите, как потемнело! Будет классическая гроза в начале мая — если считать по старому стилю, — сказала она. — Простите за то, что я тут ерунды наболтала. Не нужна мне ваша куртка. Нервишки шалят! Этот Ибсен меня доконает — во вторник премьера. Жизнь идет, а Феди нет. Найдите мне Федю! Или то, что от него осталось. Тогда прошлое станет прошлым, а для меня наконец начнется весна. Для всех она уже кончается, а я все никак ее не дождусь. Спасите меня!
— Вы хотите поскорее забыть прошлое?
— Ну нет, это мелодрама! Я просто хочу, чтобы у нас с Федей все не забыто было, а завершено. Понимаете? Завершено насовсем. Он меня слишком за эти годы вымотал и сожрал слишком много моих сил.
— Может, проще было развестись? — заметил Самоваров.
— Не проще! Совсем нельзя развестись! Надо было с ним расплатиться за то, что я его сломала.
— Вы?
Самоваров очень удивился. По рассказам многочисленных современников, друзей и знакомых режиссера, Федя нисколько не походил на сломленного. Между тем Катерина спокойно заявила:
— Да, я его сломала. Еще в институте. Сами посудите: две звезды курса, он и я. У нас не то что любовь, а страсть, да такая, что прямо сожрали бы друг друга. Недолго, но это было! Мы сблизились, и это его убило. Он ведь страшно талантливый мальчик был — бешено заразительный, неистощимый, бурный. Таких я не встречала больше. Но он был актер. Возможно, гениальный — вы не находите, что это слово противно? Только другого не подберу. Гениальный! Но актер, не более. А я была на режиссерском. Я придумывала, конструировала миры, в которых он мог быть только частью моего творения. Понимаете? Как он ни играл, он все равно был только частью меня. А он меньше, ниже, чем я, быть не хотел. Зависимым быть не желал. Вот он и ушел в режиссуру. И оказался неплохим, удачливым режиссером. Вот так.
— Что же здесь плохого? — не понял Самоваров.
