— Катя, — ответил Карасевич потерянным голосом.
— Вы слышали? Он все помнит! Слышали? — закричала Катерина и так вжала руку Самоварова в Федину голову, что несчастный больной откинулся назад и стукнулся затылком о стену. Уклонист снова спрятался под одеялом.
Самоваров, у которого начал затекать локоть, попытался освободить свою руку. Но Катерина ее не отпускала. Только самому Феде, повалившись на бок, удалось кое-как вывернуться из-под энергетического гнета.
Самоваров воспользовался моментом. Он ухватился руками за края кровати и выбрался на волю. Затем деловито посмотрел на часы. Так и не поняв, который час, он заявил:
— Мне пора! Всего доброго. До свидания.
Когда он вышел из палаты и устремился к выходу, то услышал за своей спиной шаги. Он решил, что это Катерина его догоняет, чтобы урвать дополнительный кусочек его небывалой энергии. Он прибавил шагу, но потом оглянулся и увидел доктора Низамутдинову.
— Постойте! Одну минуту! — сказала Низамутдинова, настигнув его. — Честно говоря, я впервые вижу такой впечатляющий результат. Больной казался крайне тяжелым: посттравматическая амнезия. У него ведь вся голова в гематомах, да еще и сильный ушиб правого бока и бедра. Похоже, его ударили по голове, или он попал под машину, или и то и другое. В крови следы лошадиной дозы диазепама.
— Этим делом сейчас занимается милиция, — пояснил Самоваров. — К вам еще придут для беседы. Скажите, а почему вы никуда не дали знать о поступлении к вам такого странного больного?
— Что вы видите в нем странного? — удивилась доктор Низамутдинова. — У нас в стационаре много таких, и никто не удивляется. Специфические пациенты! Поступают к нам и без документов, как было в данном случае. Часто это представители так называемого дна общества. Своих хроников мы знаем, а этот показался приезжим. Информацию о нем мы дали в бюро несчастных случаев дня четыре назад. Представился он очень внятно: Иванов Николай Алексеевич. Так мы и сообщили! Все это время он был плох, но с вашей помощью он прямо на глазах восстановил память.
— Неужто взял и восстановил? — усомнился Самоваров.
— Полностью! Вот вы сейчас ушли, а он ведь не только жену свою узнал, но и вспомнил, что должен режиссировать какой-то День бегуна. Он ужаснулся, что мероприятие на носу, аванс получен, а у него, как он выразился, и конь еще не валялся. Поразительно!
— А раньше про День бегуна он вам ничего не говорил?
— Ни слова! Все кричал, что он помещик, что устал от жизни, что человек он подневольный, негр, тряпка, — перечислила доктор Низамутдинова. — Твердил, что он отбегает в сторону и стреляется. Депрессивный бред! А мне все кричал: «Замолчи, жидовка!..»
— Верно! Я вчера вечером перечитывал пьесу «Иванов», — признался Самоваров. — Там есть именно такая реплика, так что вы не обижайтесь.
— Я не обижаюсь. Я врач. А скажите, есть в этой пьесе Мерилин Монро? — спросила доктор Низамутдинова.
— Нет, конечно. Откуда?
— А он говорил, что его похитила Мерилин Монро и хотела насмерть удушить — это его слова! — своими грудями. Так что и примесь эротического бреда налицо. Это часто бывает у мужчин его возраста. Я бы не должна говорить вам такие вещи, врачебная тайна, но вы с вашим поразительным методом…
— К вам из милиции придут, — напомнил Самоваров. — Может, не все в его словах бред. Ведь исчез же он каким-то образом из съемочного павильона! Не исключено, что его и вправду удушить хотели — хотя, быть может, и не таким экзотическим способом.
Доктор Низамутдинова ужаснулась:
— Вы это допускаете? Как хорошо, что теперь самое страшное для него уже позади. Он пока очень слаб, и нам бы хотелось с помощью вашего нетрадиционного метода…
— Я не врач, не чудодей и не шаман, — прервал ее Самоваров. — И никакого метода у меня нет. Так что я вряд ли могу чем-то быть полезен.
— А как же вы его нашли по глобусу? Его жена ведь говорила… Это чудо!
— Никакого чуда не было. И глобуса тоже. Просто ваш же больной Тормозов — он на днях выписался — встретил здесь помещика Иванова и растрезвонил об этом всему свету. А Иванов — лучшая роль Карасевича. Согласитесь, остальное просто, как дважды два!
— Нет, это чудо, — не хотела соглашаться доктор Низамутдинова. — Сами посудите: кто в наше время читает Чехова? Да и сама психиатрия во многом шаманство, как вы выразились. Мы так мало знаем о человеческом мозге, а жизнь так многосложна и запутанна…
— Скажите, а это что, сиреневый сад? — вдруг спросил Самоваров, глядя в окно на заросли каких-то высоких кустов.
Эти однообразные исчерна-зеленые дебри нисколько не походили на тот цветущий рай, куда несколько дней назад они с Настей хотели проникнуть. Зато густую чугунную решетку Самоваров узнал.
— Да, это наша сирень, — ответила доктор Низамутдинова.
— Еще дней пять назад все тут по-другому выглядело — разноцветно.
