И снова ей стало до слёз жалко себя и тех лет, когда, лишённая личного общения, она рылась в Интернете, надеясь найти что-нибудь о Болеке. Со временем Сеть наполнилась информацией о молодом, но уже не «зелёном» мастере, разработавшем уникальный метод и так далее и тому подобное. Но под ворохом книг, курсов, рассылок было почти невозможно разглядеть друга детства.
Софья позволяла себе тревожить Болека письмами дважды в год – на день рождения и в канун новогодних праздников. Заодно с поздравлениями и приветами от родственников она сообщала какую-нибудь яркую «новость»: к примеру, «организовала курсы ландшафтного дизайна» или «вышла замуж».
Болек отвечал беспечно и кратко. Приветов не слал, в гости не собирался. Софья терпеливо сносила тоску отлучённости. И вот пару лет назад – бог знает, что там стряслось у него, в его сияющей жизни, – он сам написал ей, безо всякой особой даты. «Соня, а помнишь, мы зарыли под крыльцом “банку с детством”? Как думаешь, цела она? Вы дом не перестраивали?»
Софья отозвалась бурным письмом, призывая Болека прилететь и рвануть всем вместе на Волгу. Он не приехал и, тем не менее, превзошёл все ожидания кузины. Софья получила деловое предложение: взять на себя хлопоты по устройству в Москве филиала Студии коучинга. Задача идеально вписывалась в её опыт – видно, Болек предварительно изучил «портфолио».
Он был странный человек, их троюродный брат. Судя по записям в блоге, он ни разу не провёл отпуск цивилизованно. И это несмотря на любовь к комфорту! Его можно было обнаружить в спальнике на диком галечном побережье. Кокон с человечком внутри, вбирал в себя космическую мощь звёздной ночи, чтобы вскоре проснуться от тихого плеска – это безмолвно и таинственно, словно оторвавшийся от архипелага островок сна, мимо плыл океанский лайнер. Бывало и хуже: в разгар лета Болек мог объявиться в альплагере, в заметённых снегом горах и вернуться на грешную землю со снимками в стилистике шестидесятых – словно время там застопорилось.
Чуть позже, перестав получать удовлетворение от «туризма», он добился возможности вылетать вместе со специалистами международных благотворительных служб в точки планеты, где случалась высокая концентрация горя. При этом воды в стеклянных бутылках не требовал.
Чего он хотел? Перешагнуть пределы? Открыть в себе новую скорость? Софья полагала, всё это был головокружительный роман со своей собственной душой. Он ни в чём не мог отказать ей. С неба звёздочку – да! Подвиг трудолюбия или приступ неслыханной лени – пожалуйста! Вероятно, это трепетное внимание к себе и легло в основу его непобедимой харизмы. Всякий, кто приближался к нему, неизменно попадал в солнечное тепло его согласия с собой.
И вот что-то разладилось. Да, определённо, что-то пошло не так… Не отрывая взгляда, Софья смотрела на Болека, тающего в смоге Замоскворечья, уже совсем недалеко от Пятницкой. Эх, как бы она взобралась сейчас на подоконник, расправила крылья над Москвой и догнала его! И пошли бы вместе, весело болтая, вроде бы по той же самой улице Пятницкой, а всё-таки по другой, по такой, где нет ни дураков, ни сбитых машиной пьяниц.
Вздохнув, Софья задёрнула штору. Это боссу только можно гулять, а у неё – гора дел! «Бездельники!» – припечатала она вслух, чтобы взбодриться, и пошла решать вопрос с курсами.
Тем временем Болек успел выйти на Пятницкую и шёл прогулочным шагом, оглядывая знакомую с детства местность. Как человек дерзкий и любознательный он не боялся завязавшихся перемен. Раз уж его угораздило очутиться в бренном человеческом теле, без точной информации о смысле жизни, без знания о продолжении, он не станет цепляться за старое!
Круг родственников и бедный самоубийца Женя Никольский – вот были ближайшие объекты наблюдения и изучения, которые избрал себе Болек. Интуиция подсказывала: здесь он непременно докопается до чего-нибудь интересного!
Поленившись дожидаться вечернего чая, Болек решил нагрянуть к младшей кузине Асе немедленно. Тем более что разговор с глазу на глаз всегда эффективнее, чем в присутствии свидетелей. Пусть расскажет ему о приюте и Курте всё, что знает. Заодно поглядим, во что за эти годы превратилось чудо с пушистыми волосами, набивавшее рот земляникой и переплывавшее по-собачьи лесной илистый пруд.
Через десять минут неспешной прогулки Болек уже заходил в знакомый двор. Они с отцом приезжали сюда несколько раз в году – на праздники и дни рождения, отмечаемые бабушкой Елизаветой Андреевной со старинным вкусом и широтой. Между обедом и чаем гасили свет, и в густеющих сумерках детям дозволялось устроить прятки. Вспомнился поздний вечер зимы, когда всё разгорячённое застольем семейство высыпало во двор – провожать бабушкиного старшего сына Юру и внука Болека. В действительности Юра приходился Елизавете Андреевне племянником – ребёнком сестры, которого волей судьбы ей довелось вырастить, как родного. Оттого и троюродный по крови Болек считался двоюродным.
