Полубрат полностью

Дождь лил все перемены, она простояла под навесом, одна. Я ждал у фонтана. Она не видела меня. Родинка походила на чёрную каплю, застывшую на щеке. Последним уроком была физкультура. Я сидел в раздевалке и слышал, как в зале бегают по кругу. Потом стало тихо и в дверях появился Козёл. Я непроизвольно вспомнил давешний сон, казалось, Козла разморозили и тело потекло, разлагаясь. Мощные мускулы колыхались от плеч до пяток, как волны светлого жира. Когда он мылся вместе с нами в душе, то вставал под три крана, и вода всё равно не попадала на ноги. — Почему не переодеваешься? — спросил он. — Плохо себя чувствую, — мяукнул я. — И что с тобой сегодня? — Простужен, — ответил я ещё тише. — Забыл закрыть форточку на ночь, дождь кровать залил. — Козёл протяжно вздохнул: — Так, так. Только не уходи до звонка. — Он вернулся к мальчишкам в зал и дунул в свисток. Раздался смех. Потом отвязали канаты. Я слышал, как сдвигают спортивные снаряды, потом кто-то прошёлся колесом от стенки до стенки. Я сидел на скамейке под плащами. Гардероб — место одинокое. Все раздевалки как под копирку сведены. Неистребимый запах. Неизменная история. Здесь висят горести и печали, пылятся, точно забытые за ненадобностью, вещи, за которыми никто не хочет возвращаться. Победы ты уносишь с собой, домой, а поражения оставляешь. Из крана в душе капала вода. Сосчитаю до пятисот, и зазвонит звонок, загадал я. Досчитал до четырёхсот тридцати, но тут у меня появилась идея, рассиживаться стало недосуг. До магазина Пелснера на улице Гренсен, где мама обычно покупала для меня стельки и вкладыши в туфли, я домчал бегом. Это был единственный на весь город магазин, в витрине которого красовались скелеты, а также отдельные руки-ноги. Я зашёл, женщина за прилавком, в своём белом халате и сабо более похожая на медсестру, немедленно узнала меня. Но на этот раз я пришёл не надставлять парой сантиметров свой коротковатый рост. Я попросил перевязь. — Перевязь? — переспросила она. — Да, — сказал я. — Брат вывихнул руку. — Что ты говоришь… Как же он умудрился? — Он хотел сделать колесо в комнате, а места мало. — Она посмотрела на меня пристально. Потом ушла в подсобку и вернулась с плечиком, увешанным перевязями. По-хорошему могли бы выпускать перевязи с буквами, как колечки, с огромным «Б», например, «Б» как Барнум и как Беда, но это повышенные требования. Душа у меня пела! Наконец-то моя фантазия увидит свет, воплотится в жизнь, с бесплодными мечтаниями покончено. Сперва я выбрал зелёную перевязь, чтобы увечье казалось серьёзнее. Но тут же передумал, потому что зелёный почти сливался цветом со свитером, и взял белую, это цвет боли, страдание бело как снег и как лёд, белое всем видно. Я заплатил три десять, и у меня ещё осталось пятьдесят эре. Не разгуляешься, прямо скажем, едва хватает на два пакетика замороженного сока, а кто его в сентябре пьёт, замороженный сок? Значит, просто посидим в её комнате, и я обниму её здоровой рукой. Женщина за прилавком собралась упаковать мою перевязь, но я зажал её в руке и выбежал вон. Укрылся в ближайшей подворотне и попробовал приладить. Для начала требовалось решить, какая рука у меня будет сломана. Об этом я раньше не подумал. Вот растяпа: продумать всё в мельчайших подробностях и не выбрать, какую руку! Я прикинул так, эдак и решил — правую. Так оно жалостливее будет. Изрядно помучившись, я завязал узел, перекинул перевязь через голову и вложил в неё руку. Всё, теперь она была сломана во всех местах, при самых драматических обстоятельствах, понятное дело. Я застонал. И пошёл вниз по Карлу Юхану. Я едва переставлял ноги и вынужден был то и дело останавливаться от боли. Мимо в обоих направлениях скользили люди, нахохлившись, закрывшись чёрными зонтами. Меня они не замечали. К моему вящему раздражению. Могли бы и внимание обратить, и пожалеть, и предложить перевести через улицу или понести мой ранец. Я бы отказался, конечно, но дорого участие. Из университетского садика вывозили на грузовике скамейки. Осень, одно слово. И деревья теряют листья. Я пошёл кружным путём, надо было потренироваться с рукой. Остановился перед Ратушей. От Западного вокзала шёл поезд, локомотив тянул за собой грузовые вагоны, штуки двадцать три, не меньше, а когда проехал последний, открылся вид на Механический, и в ту же секунду из дока выплыл огромный корабль: высокая чёрная махина, бесшумно рассекая дождь, уходила вдаль по чёрной воде, впечатляющее зрелище, под стать моим грёзам, которые оставалось спустить со стапелей и — полный вперёд под всеми парусами.