Когда мама дочитала некролог и отложила газету, плакали все. Газетные слова пухли в нас, слова, которые приходят, когда всё уже позади, как письмо из Гренландии: когда оно дошло, отправитель давно сгинул во льдах. Наконец мама вздохнула: — Жаль, Пра этого не прочла. — Отец вскочил рывком: — Кто такой, чёрт побери, этот Флеминг Брант? — Мама посмотрела на Болетту, но та, бледнее прежнего, лишь покачала головой и отвела взгляд туда, где мы не могли встретиться с ней глазами. — Понятия не имею, — прошептала она. Фред открыл рот: — Белладжо — это где? — спросил он тихо. — В Италии, — молниеносно ответил я. Фред перегнулся через стол и ткнул меня в висок — Моська, ты думаешь, я читать не умею, а? — Мама вмешалась раньше, чем я заплакал: — Мальчики, не ссорьтесь хоть сейчас. — Она достала из кухонного ящика ножницы и аккуратно вырезала некролог, и я слышу, ясно и свежо, как будто я не ушёл из-за стола тем утром, а так и сижу там, звук тупых ножниц, прорывающих бумагу, маме приходится резать в два движения, с нажимом, а потом остальные сообщения о смерти летят в помойку, потрескивая точно искры, эти чёрные колонки с именами, похожие на титры никем не увиденного фильма. В этот день мы не идём в школу. Мама пишет нам записки. У нас хором прихватило живот. Я смеюсь над этим, а мама на меня шикает. Потом мы отправляемся на кладбище. Все, кого мы встречаем, спускаясь по Киркевейен, здороваются не так, как обычно, они кивают, оборачиваются и глядят нам вслед долго после того, как мы проходим мимо. Они читали «Афтенпостен» и знают, от какой звезды мы ведём свой род. Это чёрным по белому напечатано рядом с извещениями о смерти, тут не поспоришь. Эстер открывает окошко своего киоска и машет нам перчатками без пальцев. — Поздравляю! — кричит она. Мама машет в ответ: — Спасибо! — Но когда мы останавливаемся у могилы Пра, Фреда среди нас нет. Он мелькает среди деревьев Фрогнерпарка. Мама окликает его. Фред не слышит. Камень, на котором высечено прославленное имя Эллен Эбсен 1880–1957, покосился. Отец думает выправить его, он упирается в чёрный камень плечом и давит, а я встаю позади отца и подпихиваю, но у нас ничего не выходит. Камень вытолкнула мерзлота. Вода смёрзлась в почве. Мёртвым холодно в их ледяных постелях. Отец тем временем не собирается сдаваться. Он сердит на этот камень. И полон решимости поставить его на место. Мама пытается остановить его, но отцово упрямство тоже смёрзлось, и его не проломишь. Отец изо всех сил налегает на этот строптивый камень, торчащий косо и богомерзко, отец ругается, мама зажимает уши, Болетта хватает меня за руку, но камень сильнее, в конце концов он опрокидывает отца, опрокидывает навзничь и побеждает, потому что внезапно отец синеет и начинает биться в судорогах на могиле Пра. Мама падает на колени с криком: — Арнольд! Арнольд! — Отец шарит по траве рукой. А потом затихает и остаётся лежать совершенно неподвижно, прижавшись щекой к холодной земле, точно он прилёг поспать тут, у подножия кривого надгробия. Болетта бежит в часовню позвать на помощь. У меня мёрзнут ноги. Я слышу орган. Мама трясёт отца. Наконец он медленно садится, удивлённо смотрит на меня, отряхивает землю с пальто и поворачивается к маме. — Не сердись, — шепчет он. Мама с плачем обнимает его. — Я не сержусь, что ты. Чего сердиться?! — И она, наоборот, заливается смехом. Отец отдыхает в её объятиях. И так они сидят на могиле Пра, пока не прибегает Болетта. — Звонарь вызовет «скорую», — кричит она. Отец отстраняет мать и устремляет глаза на Болетту, та стоит, задыхаясь в облаке пара. — «Скорую»? — переспрашивает он. — Болетта, ты нездорова? — Мама гладит его по щеке. — У тебя, наверно, удар, Арнольд, тебе нужно в больницу. — Отец было встаёт, но ноги подкашиваются. Он рухает, как мешок, и матерится ещё злее прежнего. — Я не поеду в больницу! Слышите? Не поеду! — Он старается встать, но как будто огромная рука прижимает его к земле. — Помогите же мне, чёрт побери! — кричит отец. — Ну! — Общими усилиями мы поднимаем его. Он едва держится на ногах. Его трясёт. Мы слышим приближающуюся сирену. Отец поглубже надвигает шляпу на голову. — Прощевайте, — говорит он. Мама вцепляется ему в пальто. Но отца не остановить. Он идёт страшно медленно, словно предваряет каждый шаг мучительными раздумьями. «Скорая» задом въезжает в ворота, и двое мужчин в белых халатах бегом направляются в нашу сторону. Мама показывает на отца, которого шатает от могилы к могиле. Халаты бросаются за ним. Но отец не собирается в больницу. Он отгоняет врача, и сперва кажется, что сейчас они его арестуют. Но потом они отступаются: пусть его, и мама неловко и долго извиняется. Болетта замечает, что Пра запретила бы ровнять свой камень. Он так и должен стоять, нарушителем порядка и покоя кладбища Вестре Гравлюнд, косым напоминанием о её самобытности. Но весной, когда солнце развозит почву у нас под ногами, камень встаёт ровнёхонько, как линеечка из чёрного камня, точно Пра приподнялась во сне, в самый последний раз, и поправила подушку.
