Первым он встретил Василия Половинкина. Василий стоял, нагнувшись, как в том давнишнем сне, и перебрасывал вилами в низкую сараюшку недопревший навоз. Дух шел острый, аммиачный, от какого городской человек может сознание потерять. У Соколова же, наоборот, прояснилась голова и радостно заколотилось сердце.
– Здравствуй, Василий!
Половинкин обернулся:
– Максим! Не может быть!
И тут Соколов заметил, что у Василия обе ноги целы. Он шел на приятеля, распахнув корявые руки и разя навозом. Шел так, как ходят на двух ногах, не прихрамывая, не приволакивая протез.
– Помер наконец! – радостно кричал Василий Половинкин. – Отмаялся! На побывку?
– На побывку, – согласился Соколов и осторожно обнял друга. Он боялся, что Василий окажется бесплотным, бестелесным, как во сне. Видимостью одной, а не живым человеком. Но когда от объятий товарища захрустели косточки, сомнений не осталось. Живой!
– Эх, Максимка! Надолго?
– На один день, – сказал Соколов и всхлипнул. – После войны и то больше отпуск давали.
– Ничего, – сказал Половинкин и бросил короткий взгляд на восходившее солнце. – Хоть денек, да твой. Что ж мы стоим? Пошли в село! Твои тебя совсем заждались! Максим Савельич как чувствовал… Вчера мне говорит: «Что-то с Максимкой неладно, Василий!»
– Ты что говоришь? – побледнел Соколов. – Какой Максим Савельич?
– Тут, все тут! – засмеялся Половинкин и отшвырнул вилы, которые не выпускал из рук во время дружеских объятий. – И твои, и мои родители, и все товарищи наши, и старики наши! И Анастас, пасечник! Помнишь, как он нас гонял?!
С умирающим сердцем Соколов приближался к дому. Но как только увидел отца, да не старого, а моложавого, каким встречал он вернувшегося с войны сына (сам не воевал, отравленный газами в Германскую), отпустило сердце. Следом и мать вышла, тоже не старая, моложе отца – ни морщинки на лице.
– Мама! Папа! Здравствуйте, родные!
– Здравствуй, сынок! Надолго к нам?
И снова – ножом по сердцу. Как скажешь, что на день всего отпустили? А по хозяйству помочь?
Сказал…
– Слава богу! – долдонят, как Половинкин. – Хоть денек, да твой.
Мать засуетилась, захлопотала.
– Пошли в дом! Голодный, сына? Позавтракать не успел? Я как чувствовала. Блинов напекла ржаных, твоих любимых. Помнишь мои блины?
Как забудешь? Ночами запах снился.
Однако отец ее остановил:
– Погоди с блинами. Пойду соберу баб, мужиков. Столы на улице накроем, на всю деревню. Нынче воскресный день, Господь простит. Максимка вернулся, радость-то какая! Надо отметить по-человечески.
– А блинки! – не унималась мать. – Простынут. Ты посмотри, на нем же лица нет.
– Погоди, – непреклонно возразил Максим Савельич. – Успеет еще наесться. Я так мыслю, что надо им с Василием пройтись, чтобы Василий ему кой-чего растолковал. Сытое брюхо к ученью глухо.
Мать только рукой махнула:
– Делайте как знаете. Иди, Савельич, собирай народ. Да прикажи Настёне кислого молока принести, нашего на общие блины не хватит. Пусть дед Анастас мед несет.
– Пойдем, Максим, – потянул Соколова за рукав Половинкин. – Без нас тут разберутся.