Соколов и Палисадов не любили друг друга. Палисадов был моложе капитана на семь лет и когда-то считался его учеником.
Осенью 1945 года Соколов приехал с Прасковьей в Малютов и отправился в военкомат становиться на учет, рассчитывая вернуться в родное село. В село он поехал… в отпуск. В райвоенкоме его убедили, что ему, боевому офицеру, пусть и контуженому, в деревне делать совершенно нечего. Так лейтенант артиллерии стал лейтенантом милиции.
Послевоенный Малютов задыхался от подросткового шпанизма. И ладно бы домодельными, с наборными ручками, ножами и немецкими финками похвалялась шпана друг перед другом. Но отступавшие впопыхах немцы оставили возле города несколько складов с боеприпасами, которые вездесущая безотцовщина нашла быстрее военных. Сколько этого добра было перепрятано в домашние сараи, под стога сена и в пропахшие нафталином бабушкины комоды, было неизвестно, но к ночной пальбе обыватели Малютова привыкли, как к шуршанию мышей под печками. Они от этой стрельбы даже не просыпались. Не до сна было только лейтенанту Соколову, брошенному партией на подростковую преступность.
Капитан НКВД Аделаида Васильевна Метелкина чуть не плясала от радости, передавая в надежные руки Максима проклятый подростковый фронт.
– Господи! Наконец-то мужчина!
Аделаида так задорно посматривала на смущенного Максима, еще не располневшего, что лейтенант опасливо покосился на дверь: ну как заявится Прасковья, придумав подходящий повод! В дверь в самом деле постучали. Но вошла не Прасковья, а высокий и красивый белобрысый юноша, который показался Максиму старше своих лет.
– Димочка! Молодец, что пришел! Правильно, здесь твой дом родной! Вот, Максим, познакомьтесь с нашим бесценным помощником Дмитрием Палисадовым. Моя опора и надежда! В трудное военное время он был моей правой рукой. И не только рукой, а ушами и глазами.
– Как это? – Соколов сделал вид, что не понял.
– Дима наш лучший информатор, – спокойно ответила она.
Ада Васильевна подошла к Диме и взъерошила его волосы тем многозначным жестом, который говорил не только о ее нерастраченном материнском чувстве, но и о том, что не будь этот красивый плечистый мальчик так молод и не будь самой Аде Метелкиной сорок два года… Соколову стало неприятно.
Мужчины пожали друг другу руки, и лейтенанта удивила твердость рукопожатия мальчишки и смелый, открытый взгляд, с которым тот смотрел на него.
– Товарищ капитан! – спросил он уважительно, когда Палисадов ушел. – Где ж вы такого бесценного кадра раздобыли?
– Раздобыла? – удивилась Метелкина. – Таких, как Дима, днем с огнем не сыщешь, дорогой мой! Таких не находят. Они сами к нам приходят. Сами! Понимаете? И остаются в органах навсегда. Я уверена, что Димочка вырастет в очень крупного чекиста. Он именно из тех, кто делает жизнь с товарища Дзержинского.
– Понимаю!
– А я вас не понимаю. Какая-то ирония звучала в вашем вопросе.
«А баба-то непростая, – понял Соколов. – Ссориться с ней не стоит!»
– Парень мне понравился, – почти искренне сказал он. – Настоящие чекисты стране нужны. Но, Ада Васильевна… Вы женщина… Ведь этого пацана наверняка бьют. Вам его не жалко?
– Бьют? – Метелкина нахмурилась. – Не слыхала. Надеюсь, вам не надо объяснять, что любое посещение Димы – это служебная тайна?
– Да какие тайны от пацанов в маленьком городе? – усмехнулся Соколов. – Бьют его, Ада Васильевна, непременно лупцуют! Знаете, как на фронте поступали с информаторами? Идет после наступления похоронная команда и собирает убитых. У которого дыра от пули не спереди, а между лопаток – тот и информатор.
– Да что вы говорите! – Метелкина прищурилась.
– Война, знаете ли…
– Ну а мы с вами бойцы невидимого фронта. Неви-ди-мо-го! Постарайтесь это понять, Максим Максимыч!
Расстались они сухо… Через неделю Метелкину перевели в Город. Но в конце концов Соколов остался ей за Диму благодарен. Кадр и в самом деле оказался бесценный. Да и человечек был непростой, с двойным дном, с личной драмой…
Отправляясь к Палисадовым в гости, Соколов в целях конспирации сперва обошел несколько соседних дворов, как бы для знакомства.
Палисадовы жили без отца, погибшего еще до войны. Он приютил в своем доме беглого бандита, прикинувшегося крестьянином. Бандита, по наводке соседей, на рассвете пришли брать особисты, и в завязавшейся перестрелке одна из пуль досталась хозяину дома. Диме было тогда восемь лет. На всю жизнь он запомнил меловое лицо отца, не понимавшего, что происходит, и закрывавшего своим телом жену и сына. Запомнил грубые крики, сухие хлопки выстрелов и пронзительный вой матери, рухнувшей на мертвое тело мужа. Крепко-крепко запомнил он осторожно-виноватые лица соседей, которые вечером того же дня пришли соболезновать.
Когда Дмитрий вырос, он однажды спросил мать: почему отец сам не заявил на подозрительного человека? Зачем пустил его в дом?
– Он людям верил, – вздохнула мать.
Эта ее кротость, а также то, что втайне от сына-комсомольца она стала похаживать к придурковатому попу Беневоленскому, с некоторых пор раздражали Палисадова. И однажды он понял, что весь их дом – это мещанское болото, из которого он ни за что не выберется, если не будет пихаться руками и ногами, как лягушка, оказавшаяся в кринке со сметаной и сбившая эту сметану до твердого масла. Но делать это надо спокойно, чтобы не сорвать дыхание. Тогда он сказал то, что сказал, глядя в ее перекошенное лицо:
– Я ненавижу тебя! Я ненавижу отца, который нас бросил! Я ненавижу этот дом, весь этот город!
Потом он плакал, стоя на коленях, и просил прощения. Она гладила его по голове. И вдруг он поднял глаза и увидел выражение ее лица. Оно было, как ему показалось, спокойное и даже счастливое.
– Все будет хорошо, сыночка!
И в это мгновение внутри него что-то окончательно сломалось. В этот день он на всю жизнь решил для себя, что делать и как жить. Наутро он вежливо объяснил матери, почему ей надлежит сегодня же перебраться со своим женским барахлишком в общую горницу, уступив ему в качестве отдельной комнаты ее с отцом бывшую спальную. Почему отныне и навсегда в его комнату нельзя входить без стука, а в его отсутствие строго запрещено. Почему продуктовыми карточками будет распоряжаться он. Почему… Список был изрядный.
Мать слушала, кивая в ответ:
– Все будет хорошо, сыночка!
Но это уже не бесило Дмитрия. У него возникло приятное чувство, что в жестокой схватке он победил собственную мать, а вместе с ней – и всю их семейную рабскую природу. Но самое главное – он что-то доказал своему отцу.
И вскоре соседи заметили, как изменился дом Палисадовых. Как недоступен он стал. Как сильно постарела и съежилась вдова Палисадова, как вырос и возмужал ее сын. И все говорили:
– Молодец! Настоящий мужик растет! Не повезло Палисадовой с мужем, пусть хотя бы с сыном повезет!
Палисадов встретил Соколова в прихожей. Казалось, он ждал его появления. В чистенькой комнате, отапливаемой отдельной голландкой и со вкусом обставленной немудреной самодельной мебелью, он молча положил перед Максимом мелко исписанный листок бумаги. Но прежде чем его взять, Соколов внимательно осмотрел комнату…
Странная она была какая-то! Не было в ней деревенского духа, так и не выветрившегося из малютовских изб с тех пор, как городок стал гордо называться районным центром. Вроде бы всё как у всех… Печка с маленькой дверцей со звездой. Крашенный гашеной известью потолок, старые обои в крупный цветочек. Скрипучий дощатый пол под домоткаными дорожками. В дальнем углу на обоях светлое пятно. Здесь когда-то находилась божница.
Наконец он понял. Стол! Огромный, чуть не полкомнаты занимающий. Из лакированного дерева, с мощной столешницей, обитой зеленым сукном. Таких столов не было в обычных домах, зато лейтенант насмотрелся на них в государственных учреждениях. И почему-то всегда он чувствовал исходившую от этих столов угрозу. Как будто в них хранилось что-то секретное, но именно его, Соколова, касавшееся.
– Гигант! Как же ты его в дверь втащил? Стену, что ли, ломал?
– Зачем? – скромно сказал Дима. – Я его собрал. После войны разные бесхозяйственные чиновники списывали и выбрасывали казенную мебель, которую испортили немецкие оккупанты. Что-то по домам растащили, что-то сожгли. А этот стол я по частям собирал. Он удобный! Много книг и тетрадей можно одновременно на нем держать. Карту разложить. Я даже гимнастикой на нем занимаюсь и сплю иногда.
– Спишь?!
– Чернышевского читали? Как Рахметов на гвоздях спал.
– Ну, Рахметов к пыткам готовился…
– Это лишнее. Но хорошая осанка для будущего офицера не лишнее.
– Молоток! – похвалил его Максим.
Он взял со стола листок, прочитал начало и обомлел.