– Степан, наведи порядок, – тихо приказал Палисадов.
Шофер медленно вышел из машины, взял пьяницу за нос двумя пальцами и отвел в кусты. Послышался тупой удар, а затем – сдавленный стон.
– Зачем вы так? – недовольно сказал Джон. – Это больной человек.
– Это прежде всего мразь! – весело уточнил Палисадов, уютно развалившись на заднем сиденье. – Никогда не уступайте мрази, молодой человек! Не спускайте ей в мелочах, и она не тронет вас по-крупному.
– Нельзя унижать человека, – упрямо возражал Половинкин. – За это вас и наказывает Бог.
– Кого это нас? – удивился Палисадов.
– Вас, русских.
Палисадов внимательно посмотрел на него:
– Вам не приходилось бывать в Малютове?
– Нет, а где это?
– Так, – скучно сказал Палисадов. – Есть на большой прекрасной земле один маленький и очень скверный городишко.
Высадив Джона у «России», Палисадов мгновенно преобразился. С встревоженным лицом он схватил трубку радиосвязи:
– Владлен?! Слушай внимательно, старичок! Только что я говорил с трупом. Нет, я не пьян, в отличие от тебя! Я говорил с трупом мальчишки, который вовсе не труп, а повзрослевший молодой янки. Ну, ну, вспоминай, скотина! Шестьдесят шестой год, Малютов, санаторий обкома партии, горничная Лиза, трах-тарарах… Несчастный плод групповой любви. Вспомнил, папаша? Что? Почему ты папаша? Какая, на хрен, разница, чей это сын! Важно, что этот сукин сын подмочит мою репутацию, а моя репутация сейчас дороже всех денег. Короче, подключай тестя! Сливай ему информацию о том, что готовится. Хрен с ним, пусть знает! Пусть старый пердун сделает, наконец, правильный выбор.
Положив трубку, Палисадов сладко потянулся, что-то припоминая…
«Чей сын? – подумал он. – Хрен его знает, чей он сын. Сын полка!»
Пастор Браун, старенький пресвитер небольшой церкви на рабочей окраине Питтсбурга, поздним вечером сидел в саду в плетеном кресле и при свете садового фонаря читал свою любимую Книгу Ионы:
По правде говоря, место, где находился пастор Браун, назвать садом можно было только из уважения к седовласому старичку, посадившему и вырастившему этот сад своими слабыми руками. На маленькой песчаной площадке перед домом он насыпал плодородной земли, собственноручно навозив ее тачкой с соседней клубничной фермы, посеял «мавританский газон», разбил клумбочки и высадил пятнадцать карликовых деревьев с экзотическими названиями, записанными в особую книжку. Эти саженцы пастор Браун за немалые деньги купил в главном ботаническом саду штата Пенсильвания. За двадцать лет они подросли ровно на десять дюймов.
Но пастора Брауна не огорчал их медленный рост. Он помнил то, что говорил ему продавец: «Эти деревья растут так же незаметно, как наши близкие, которых мы видим каждый день, и живут столько же, сколько они».
Пастор Браун сам постригал газон, не доверяя этого дела нанятому улицей общественному газонокосильщику, и сам ухаживал за цветами и деревьями. Иногда, из одного чувства деликатности, он просил у общественного садовника разных советов. Садовник давал советы тоже из деликатности, чтобы уважаемый старый пастор не подумал, что он знает, что его советы ему не нужны.
Пресвитера не смущало, что садик выходил фасадом на проезжую улицу и с наступлением темноты, при свете внутреннего фонаря, представлял собой освещенную сцену, где пастор был единственным актером, неподвижно игравшим свою единственную роль одинокого старика, расположившегося в кресле с Вечной Книгой. После смерти Нины (таким же душным летним вечером при несмолкающем треске цикад, когда она бросилась за незнакомой кошкой и была сбита огромным грузовым «фордом») пастор Браун почему-то еще больше привязался к этому месту, где оказался единственным свидетелем гибели своей жены. Злополучная кошка, не получившая при столкновении с грузовиком ни одной царапины, стала его любимицей и сейчас лежала, свернувшись, на его коленях и мурлыкала, заглушая стрекот цикад. Старику нравилось сидеть на глазах редких вечерних прохожих. Это скрашивало его одиночество.