Парикмахерша. Артур, прости!
Доцент. Ну хорошо, хорошо, золотко. Но наши слова — это мы сами и никто иной. Ты, я, мы сами. Наша красота, наше безобразие.
Парикмахерша (с раскаянием). Прости!
«Волга» постепенно настигает коричневую инвалидную коляску, едущую на своей предельной скорости — сорок километров. Брезентовый верх откинут.
«Волга» догоняет ее. Доцент концентрирует внимание. Каждый обгон для него — это пока еще риск, смертельный номер. А парикмахерша по мере приближения к коляске становится все беспокойнее, все неувереннее и даже отворачивается в сторону, чтобы муж не видел ее лица. Сначала на ее лице только догадка, но немного погодя она узнает эту коричневую коляску, в которой виднеются седоватая мужская голова и весело развевающаяся льняная гривка. Девочка встала и, держась за ветровое стекло, с жадным детским любопытством неотрывно глядит на все, что проносится мимо: на деревья, дома, животных. Парикмахерша мечтает только об одном: чтобы они поскорей проехали мимо этой тарахтелки, на которой едут ее дядя и ее дочь, и чтобы доцент ничего не заметил.
В коляске едет инвалид войны лет пятидесяти, с двумя костылями по бокам, и непоседливая шестилетняя девочка Тийу. Им вдвоем хорошо и весело, обоим вполне хватает места в их машине, тарахтящей, как мотоцикл. У инвалида с девочкой установилась та тесная, теплая и трогательная дружба, какая часто возникает между детьми и бездетными мужчинами, перевалившими за средний возраст, и в которой взрослый предлагает ребенку свою любовь, а ребенок принимает ее с благодарным детским эгоизмом. Для взрослого такая любовь всегда печальна: птица всегда может улететь, огонек всегда могут украсть, радуга непременно растает.
Тийу (показывая пальцем на собаку, бредущую по обочине). Десятая. Я сто собак насчитала. И десять овец. Я собак не боюсь.
Инвалид. Сядь-ка, Тийу, сядь!
Тийу. Возле твоего кармана сяду. (Садится, по-хозяйски сует руку в карман его пиджака и достает конфету.) Но сперва я не буду есть конфетку (украдкой надкусывает конфету), сперва я тебе стишки почитаю.
Инвалид. А вдруг они быстро кончатся.
Тийу. Я сто стихов знаю. (Снова встает и, держась за ветровое стекло, начинает декламировать.)
(Задумывается. Повторяет громче.)
(Счастливым звонким голосом.)
(Смешным грозным шепотом.)
Дядя, ты слышал? Я сама стишок сочинила! (Садится счастливая.)
Инвалид. Ты умница. Котелок у тебя работает.
Тийу (задумавшись). А у папы котелок не работал.
Инвалид. Кто тебе сказал?
Тийу. Мама. Поэтому папа и ушел, что у него котелок не работал.
Инвалид. Ну-ну! Ты того...
Тийу. Вот и мама сказала, что папа немножко того. А из-за этого и я такая глупая. А новый мамин дядя вовсе не того, а я глупая и еще наказание господне.
На лице инвалида мучительная беспомощность, которую так часто вызывает у взрослых ошеломляющая детская прямота.
Инвалид. А почему мама так говорит?
Тийу. Это она говорила, когда папа ушел и другие дяди приходили. Она укладывала меня спать на кухне, а я не хотела, я там боялась. И если я бежала к маме или плакала, значит, я была глупая и наказание господне. Мама тогда была красивая, такая красивая, что... И глаза у нее были другие — как у кошки в темноте. Я так боялась...
Инвалид. Пойдем с тобой завтра на море и в лес. У тети есть хорошая собака, пестрый петух и большой поросенок — беленький и хвост крючком. (Девочка выуживает у него из кармана новую конфету.) Не ешь так много конфет — зубы испортишь, болеть будут.
Тийу. А я про зубы песню знаю.
Инвалид. Про зубы? Песню?
Тийу (поет).
Инвалид (заговорщицки). Слушай, детка, ты тете эту песню не пой. Это песня не для деток.
Тийу. Не буду. Дядя, а в чем эта жена была разведенная? В воде?
В это время «Волга» догоняет и начинает обгонять коляску. Доцент — весь напряженное внимание. Парикмахерша откидывает голову, чтобы доцент не видел ее лица, на котором застыли мертвая заученная улыбка, испуг и досада. Как только обе машины поравнялись, парикмахерша повернула лицо влево, чтобы в коляске видели только ее затылок и край щеки. «Волга» обгоняет коляску крайне медлительно, судорожная кукольная улыбка не сходит с лица парикмахерши.
Девочка в коляске вскакивает.
Тийу. Мама! (Но она тут же садится.) И вовсе не мама.
Инвалид молчит.
