– Моя жизнь давно кончилась, – тихо ответила я. – Когда ты не помнишь себя – разве это жизнь? Ран, как ты думаешь, почему они не убили меня? Разве не лучше было бы умереть, чем жить никем?
– Я думаю, именно поэтому, – медленно, словно через силу, выговорил Ран. – Они наслаждаются нашим унижением.
– Откуда ты знаешь?
– Помню. Почему, думаешь, я не рассказываю тебе, как сюда попал? Мне не то что говорить, даже вспоминать об этом тошно. Тошно, стыдно… кажется, легче умереть, чем помнить! И как раз поэтому…
– И поэтому ты помнишь, – закончила я его мысль. – Ран, но тогда получается…
– Хватит, Альо! А то договоримся до беды. Разговоры не стоят риска.
Он прав, конечно. И разговоры, и мысли… риска стоят только дела. Я решительно выкидываю из головы рождающееся понимание.
Ночь проходит в кошмарах. Я то и дело просыпаюсь, ворочаюсь… и засыпаю вновь только для того, чтобы снова погрузиться в беспросветную жуть. И хотя поутру не могу вспомнить ни кусочка этих снов, ощущение липкой безнадежности, мешавшей сопротивляться ужасу ночью, остается. Я вскидываюсь от каждого шороха и словно жду чего-то. Сосредоточиться на занятиях не получается, голова пустая и тяжелая, мутная, а в мышцы словно накачали тягучий полурасплавленный металл, он застывает, горит миллионами острых иголочек, и тяжелеет, тяжелеет…
В конце концов Ран высмеял меня и предложил прогуляться.
Сколько я у него живу, в город не выходила ни разу. Не то чтобы он запретил мне или хоть намекнул… просто не хотелось. Но теперь я почему-то обрадовалась.
Мы шли вдоль ряда одинаковых домиков-кают, и Ран все больше хмурился.
– Тихо очень, – пояснил он, заметив мое недоумение. – Время самое шумное.
Навстречу нам вывернул из-за угла проповедник. Тот самый, что приходил в поселок. Вывернул, чуть не врезавшись в меня, покачнулся, отступил на шаг, став посреди прохода. Комбез продран на коленях, в волосах – пыль и трава. И разит застарелым потом.
– Ага! – обрадовался непонятно чему. – Ханны!
Мы остановились. В самом деле, не отпихивать же…
– Что такое? – с ледяной любезностью осведомился Ран.
– Ни-че-го! – проповедник тоненько хихикнул. – Убивай, чего уж.
– Чего ради? – спокойно спросил Ран.
– Все мы в воле Повелителей. Я не должен был бежать. Убивай, я готов.
– Я не готов, – буркнул Ран. – Иди своей дорогой, человек.
– Я остался один, – развел руками проповедник. – Ваши убили всех. Всю Охмурёжку. Куда мне идти…
– Куда хочешь, – огрызнулся Ран. – Я вашу Охмурёжку не трогал. Идем, Альо.
Он взял меня за руку, протиснулся мимо проповедника и ускорил шаг.
– Что за Охмурёжка? – спросила я.
– Пустырь на западной окраине. Собирается там шваль всякая. Травку жгут, балдеют. Отбросы. Туда им и дорога. Ладно, хоть понятно, почему тихо. Все попрятались.
– Мне страшно, Ран, – признаюсь я. – Будто… будто кто-то чужой смотрит сквозь меня!
Ран крепче стискивает мою руку:
– Не обращай внимания, Альо. Все равно ты с этим не справишься.
– С чем «с этим»? – возопила я. Ран фыркнул:
– Не ори. У тебя только два пути – перетерпеть или сойти с ума. В любом случае кричать незачем.
Он вдруг поворачивает в какой-то закоулок и выдает такой мяв, что у меня секунд на десять закладывает уши. Зов-требование первой срочности…
– Вайо? – спрашиваю я.
Мой вопрос остается без ответа. Зачем отвечать, когда сама Вайо выскочила к нам, прильнула к Рану и заплакала.
– Что случилось? Вайо?
– Я боюсь! Что-то страшное надвигается, я чувствую! Ран, я ночь не спала! Мне тяжело дышать!
– Собирайся. Мы выведем тебя из города.
– Зачем?
– Наши вырезали Охмурёжку. Я не хочу, чтобы ты оставалась здесь. Пойдешь в лагерь.
– А ты? Ран, а ты?!
– Ты слышала, что я сказал? Собирайся!
Тихо всхлипывая, Вайо нырнула обратно в дом. Ей не понадобилось много времени на сборы. Но за те минуты, что мы ее ждали, на нас опять выбрел проповедник. Он вцепился в Рана и заорал:
– Все мы в воле Повелителей! Слышишь, ты, зверина? Все! Почему ты не выполнил их волю? Почему ты не убиваешь меня? Если ханны убивают людей – ты тоже должен! Пока люди не начнут убивать вас!
Ран молча оттолкнул его. И как раз в этот момент в наш закоулок свернули еще двое. Один – худущий, блеклый до желтизны, бритый наголо. Тусклый весь какой-то, от глаз до свободной безрукавки поверх комбеза (так одеваются ремонтники в доках, вдруг вспоминаю я). И второй – его одежда мне незнакома (или, может, я ее не помню?); но… четкие, выверенные движения, жесткая линия губ… да и вообще… по совокупности примет, пришла мне в голову чужая чья-то фраза… так вот, по совокупности примет он может быть только военным. Причем скорее командиром, чем простым бойцом. В него-то и врезался проповедник.
– Что за развлечения? – рявкнул военный.
Ран не снизошел до ответа. Зато ответил проповедник, будь он неладен!
– Ханны убивали всю ночь, – пропел он, воздев к небу длинный палец. – Но теперь они не хотят убивать. Выходит, наша очередь? А, ханн? Выходит, Повелители уже перетасовали колоду? И пришла пора нам убивать вас?